Род человеческий - Робер Антельм

Фриц. Они его не видели. Мы из окошек видели всё, но крикнуть, предупредить было нельзя. Фриц медленно спускался к бункеру с картошкой; они его так и не заметили; он же шел и спокойно наблюдал за ними. Потом вдруг бросился к ним. Они оставались на карачках, когда его заметили и едва успели приподняться. Он был рядом, посыпались удары: дубинка, сапоги, кулаки. Фриц указал итальянцу пальцем на ящик, наполовину заполненный картошкой. Удар кулаком в лицо. Итальянец упал.

Из окошка было видно, как коричневые пятна раскачиваются, расползаются, валятся под ударами Фрица.

– Получили по полной, – сказал кто-то спокойно.

В глубине сортира двое русских докуривали бычок.

Фриц уже шел назад, ведя перед собой трех заключенных. Итальянец был в крови.

– Шухер!

В сортир ураганом влетел толстый Эрнст, капо.

– Alles heraus![39]

Русских как ветром смело; убежали и те, кто висел на окошках. Я уселся на очко в свободной кабине; капо прошел рядом, задержался было, увидев меня, но ничего не сказал.

Когда Эрнст ушел, я вернулся в цех. Плоскостопый стоял рядом с товарищем. Тот посмотрел на меня с мрачным видом. Я, не глядя на Плоскостопого, взял переноску и наклонился над листом дюраля. Плоскостопый подошел и встал прямо против меня. Товарищ еще ниже склонился над дюралем и бил молотком по пробойнику.

– Wo waren sie?[40] – спросил спокойно Плоскостопый.

– Abort, – ответил я, приподнимаясь.

Он покачал головой, улыбнулся и посмотрел на часы: меня не было добрую четверть часа. Плоскостопый покраснел, изменился в лице, как будто только проснулся, завопил и – бац! По голове, опять по голове. Он бил изо всех сил, я пытался защитить голову руками, но ничего не видел, не видел ни товарища, ни завода, ни немца. Он уже перестал бить, а мне казалось, что он все бьет; я все заслонял голову руками. Потом вдруг до меня дошло, что меня уже не бьют. Я опустил руки, Плоскостопый убрался, товарищ посматривал на меня, я тоже на него посмотрел, он был прежним. Мои глаза пылали, твою-мать-мать-твою-твою-мать, я впился ногтями в ладони. Они не понимают, эти идиоты, они же идиоты, от их идиотизма с ума сойдешь, они не понимают, что совсем скоро получат по своим башкам. Не отдают себе отчета, что они в жопе, что для них настанет полная задница, что их раздавят, разотрут в пыль. Получить по полной от Плоскостопого и смолчать, вот ведь что смешно, да посмотри ты на него, мать-твою-перетак, он же ничего не понимает, он помешанный.

Мне хотелось похлопать товарища по плечу, рассмеяться с ним во весь голос, закричать. Все эти полосатые люди могли бы рассмеяться, этот смех заполнил бы все пустоты завода, заглушил бы шум компрессора, все немецкие самки бросились бы врассыпную. То есть на безумие побоев можно было ответить только другим безумием – смехом. Но здесь не было безумцев. Бешенство немцев диктовалось их здравомыслием; наше выливалось в ужас и оцепенение.

Конец января, воскресное утро. Нас построили в пять шеренг для переклички во дворе: французы и бельгийцы, поляки и чехи, югославы, немцы, русские и итальянцы. Шеренги обрамляют лагерную площадь, покрытую снегом. Дует ледяной ветер. Мы ежимся, втягиваем головы в плечи, горбимся, притоптываем ногами. Ждем эсэсовцев.

Появился один с сигаретой в зубах: он в парадной зеленой форме. Ноги на ширине плеч, икры напружинены – стоит посередине плаца. Постукивает стеком по сапогам. Староста подходит к нему, снимает шапку, обычная пантомима. Эсэсовец обходит прямоугольник поляков, русских, пересчитывая шеренги. Приближается к нам; мы замираем. Эсэсовец осматривает первую шеренгу. Слегка напрягаемся. Холод уже не ощущается, ничего не видим перед собой. Он перед нами, тоже никого не видит. Четкий силуэт в фуражке с черепом и костями. Прошел, мы даже не заметили. Только тело чуть больше подобралось и в то же время чуть больше отстранилось. Он окинул взглядом две сотни человек, которые почувствовали полное опустошение, еще когда он проходил мимо. Когда подошел к моей шеренге, перед ним ничего и никого не было, только коричневые и серые полосы, он сосчитал до пяти и пошел дальше. Чуть отпустило. Но сразу же вернулась тревога: вернемся ли в блок? Снова стало холодно. Ветер раскачивает море зебровидных людей, пронизывает до самых костей. До самых легких. За них всегда страшно. Укутываем спину. Нижняя челюсть не слушается. Руки распухли, пальцы словно бы смерзлись. Меня трясет. Стою как деревяшка, обмотанная коричневыми лохмотьями. Пугало.

Поляки пошли в свой блок. Мы стоим. Староста сказал, чтобы французы растаскивали щиты, все еще лежащие вдоль насыпи. Щитов много, они завалены снегом, обледенели. Кое-кто пытается закосить, вернуться в барак. Но на входе стоит Фриц и орет: «Arbeit, alles, alles!» Он указывает пальцем на щиты.

Чуть пробивается солнце, ветер пронизывает насквозь. Снег ложится на лед, скользко. Мы медленно идем к щитам, опустив головы. Четверо на один щит. Они смерзлись, ломом отбиваем их друг от друга. Никто не может пошевельнуться. Руки висят, как грабли, непонятно, на чем они держатся у плеч. Надо наклониться, взяться пальцами за край щита. Товарищ рядом выпустил свой край, у меня зажало пальцы между двумя щитами. Накатили боль, отчаяние. Это край. Это уже не тело, это развалина. Мелькает мысль все бросить, вернуться, уйти куда угодно, плевать на дубинку, меня уносит ледяным ветром. Пусть несет, убежища нет, никакого убежища.

Новый щит, снова вчетвером отрываем новый щит. Несем на плечах. Снег падает за шиворот. Руки засунуты в карманы. Лед, скользко, ставим ноги на всю ступню, тихо, осторожно. Щит лежит на плече как влитой, плечо не меняется, почему-то все время левое: привык. Нас уже не несет, со щитом мы тяжелее. Главное, чтобы руки были в карманах, чтобы их оттуда не доставать, никаких лишних движений. Щит на плечо и всё, точка. Когда мы дошли до площади, сильный порыв ветра приостановил нас на миг, мы качнулись, потом пошли дальше, все ниже опуская голову, вся выше поднимая другое плечо. Глаза слезятся. Я поскользнулся; пытаясь с ходу поправить свой край, заехал себе щитом по челюсти. Шея горит от ледяного ветра, от снега, летящего за шиворот. Прижимаюсь подбородком к тряпке, которой обмотана шея. Товарищ впереди падает. Мы останавливаемся. Он сильно ушибся, еле встает. Идем снова. Нас обгоняет другая четверка. Зашли за блок, щиты надо складывать здесь, их целый штабель. Между щитами и колючей проволокой, окружающей барак, едва пройдешь. Молча топчемся.

– Los, los! – кричит бригадир-немец. Быстрее не получается.

– Los!

Фриц, который приперся