Род человеческий - Робер Антельм

вытащил свое ведерко с картошкой, снял крышку, посмотрел на содержимое. Все кругом тоже смотрели; картофелины были как на подбор. Люсьен посмотрел еще немного, потом закрыл ведро крышкой, убрал и лег спать.

Люсьен стал одним из главных людей в лагере. С эсэсовцами у него были такие же хорошие отношения, как со старостами или капо. Он начинал на наших глазах, был просто переводчиком, потом стал бригадиром, рьяно заставлял нас работать. То есть перешел на сторону капо, отличился в глазах эсэсовцев. Правила игры были нехитрыми: он кричал на нас, когда появлялись эсэсовцы, он пихал нас, когда эсэсовцы были в двух шагах, он улыбался, когда сами эсэсовцы кричали или били нас. Он приобрел репутацию серьезного человека, хорошего служаки. Капо уже не сомневались, что он за них. Это началось, когда мы были в соборе, но и там и здесь Люсьен не спал вместе с капо. Он спал рядом с нами. Он не работал, как мы, не ел, как мы, но по вечерам возвращался и делал вид, что он один из нас. Он сошелся кое с кем из ближайшего окружения, внушая им надежду, что время от времени им будет кое-что перепадать.

В спальном блоке он даже завел себе надежную охрану из уголовников, среди них был и убийца. Когда у Люсьена кончался табак, они менялись с ним на хлеб или картошку. Со временем этот обмен начал усложняться.

Незаметно Люсьен стал одним из главных. Он был накоротке с Фрицем, их связывали почти братские отношения. Словом, Люсьен вошел в аристократию лагеря. Фриц, который бил заключенных, преследовал их, а позднее стал их убивать, смеялся вместе с Люсьеном. Староста, называвший французов свиньями и постоянно натравливавший на нас капо, был в тесных отношениях с Люсьеном. Эти связи завязывались не просто так и не определялись только классовыми понятиями. Люсьен приторговывал золотом. Этими темными делишками, которые завязывались в самом низу, не брезговали и эсэсовцы. Прибывшие из Дахау итальянцы привезли с собой чудом спасенные монеты и обручальные кольца, которые они меняли у Люсьена на еду. Вместе с тем уголовники следили за зубами заключенных; если у кого-то сохранились золотые зубы, Люсьен предлагал им поменяться на хлеб. Золотые зубы вырывали также у трупов в санчасти. Одного заключенного, работавшего там, прощупали и поставили перед выбором: или он помогает в этих делах, или больше здесь не работает; он отказался, и его выгнали. Оправы, в которых был хоть миллиграмм золота, бесследно исчезали. В проворачивании этих делишек Люсьену было разрешено обращаться напрямую к лагерфюреру; староста знал об этом, что только усиливало влияние Люсьена среди администрации. Торговля золотом замыкалась на еде; на вершине этой пирамиды были мясо, сало, яйца; внизу – хлеб.

В нашем спальном блоке был один старый корсиканец, он слабел на глазах. У него торчал один золотой зуб, своих почти не осталось. Вот почему он задавался вопросом, стоит ли ему пожертвовать золотым клыком, обменяв его на еду, которую ему будет не прожевать. В конце концов он решил вырвать свой зуб. Через несколько дней мы увидели, как в обеденный перерыв он ест суп, сваренный на печке накануне вечером. Он думал, что будет получать добавку две недели, но уже через три-четыре дня ему перестали что-либо давать. Он хотел пожаловаться Люсьену и Чарли, но они его и слушать не хотели. Старик был настойчивым, но так плохо слышал, что ответы приходилось повторять ему по несколько раз; он изо всех сил вслушивался, открывал рот, и все видели пустоту на месте вырванного зуба, а ему твердили: «Достал ты нас со своим зубом!»

Пауль, лагерный староста (в лагере было заведено называть его по имени. Фрица тоже звали по имени. Впрочем, никто не знал его фамилии. Это было стыдно, но я тоже называл его по имени. Называя его по имени, я как будто взваливал на себя бремя взаимной симпатии, как будто свидетельствовал, что для меня это жизненно важная потребность и чуть ли не естественная обязанность знать его так близко, по-братски. Называя по имени того, чьей единственной задачей было раздавать нам удары дубинкой, а позднее и убивать нас, мы привносили в наши отношениям с капо тон какого-то неизбывного лицемерия. «Alle Kamaraden», – говорили капо. Мы все заключенные концентрационного лагеря, все товарищи. Тот, кто меня убивает, является моим товарищем), Пауль устроил себе в одном из новых бараков настоящую квартиру, с диваном, радио, библиотечкой. Ел как в ресторане. Ему прислуживал один поляк. Часто менял гардероб, старался быть элегантным. Он был хозяином лагеря. Он принимал у себя аристократию лагеря, в частности француза-уголовника, исполнявшего обязанности дежурного.

Этот француз не знал, что такое голод, время от времени раздевался до пояса и прохаживался по блоку, демонстрируя всем, что ничуть не похудел. По малейшему поводу предлагал померяться силами. Впрочем, не только он гордился тем, что у него есть мясо на костях. Это было свидетельством своеобразного преуспеяния; согласно этой логике, а это была логика эсэсовцев, доходяги не заслуживают ничего, кроме презрения, следующий шаг состоял в том, что тщедушные переводились в категорию подонков. Прогуливаясь по блоку полуобнаженным, он сознавал, что хорош собой. Повязки дежурного можно было легко лишиться, а красивый торс был неотъемлемым атрибутом власти; благодаря своему сильному и красивому телу он был выше каких-то мелких интриг; он сознавал, что нужен Паулю. Когда вдруг француз находил на себе вошь, он сообщал об этом со смехом, она, эта вошь, беспокоила его не больше, чем мимолетная тень на лице красавицы, – она лишь оттеняла его красоту. Он кокетничал перед скрюченными, грязными, завшивевшими доходягами, которые были вынуждены на него смотреть.

Позднее у него возникли неприятности – сначала с Фрицем, потом с эсэсовцами. Пауль неоднократно вмешивался, чтобы уладить эти склоки, но в конце концов и он отступился. Этот служака слишком много знал про делишки с золотом, возможно, слишком много болтал. Его расстреляли в ходе эвакуации.

Все капо, особенно Фриц, завидовали Паулю, завидовали его щедротам, посылкам, которые он все время получал, завидовали тому, как прекрасно он устроился в лагере.

Фрицу во что бы то ни стало хотелось перещеголять Пауля, добиться большего расположения эсэсовцев, вот почему он нещадно избивал нас, усердствовал на перекличках, без конца обыскивал нас, все время подгонял на работах, всегда был на своем месте, когда появлялся эсэсовец.

Пауль был беспечнее, но он задабривал эсэсовцев подарками из посылок, которые получал из дому. Он часто преподносил лагерфюреру жареную курицу с шампиньонами. Капо тоже кое-что перепадало.