Род человеческий - Робер Антельм

спросил, чей это суп. Все молчали. Тогда он пригрозил, что в воскресенье все французы останутся без супа. Ничего не дождавшись, взял миску и убрался. Горох только начал развариваться, суп достанется капо.

Я спрятал свой котелок с горохом под матрац, оставив на воскресенье.

Воскресенье. Утро прошло в нарядах; было не так холодно, близился март месяц. На обед дали жиденький суп: из гороха, который мы перебирали накануне. Но Франсис сварил суп еще из того, что я стащил на кухне. Он попросил у одного товарища большой котелок. Мы собирались съесть его ближе к вечеру.

Франсис не отходил от печки, кто-то варил на ней суп из очистков брюквы, кто-то эти очистки поджаривал.

Те, у кого не было даже очисток, лежали по кроватям.

Эти страшные, пустые воскресные вечера – после обычного супа. Взгляды тех, у кого не было даже очисток, на котелки товарищей, разжившихся чем-нибудь в это пустое воскресенье. Как убежишь из этой тюрьмы? Лучше пойти на завод, чем вот так, будто одержимый, слоняться по блоку, чем выскабливать свой голод, уткнувшись лицом в матрац, чем высиживать что-нибудь возле печки, опустив голову и вдыхая ноздрями запахи чужой еды.

Наш суп как раз загустел, от него вкусно пахло; Франсис снял его и спрятал под мою кровать. Потом он пошел в сортир, а я сторожил суп, сев на скамью напротив кровати.

Не дождавшись Франсиса, я сходил погреть руки к печке. Немного постоял, потом быстро вернулся на скамью, откуда видел стенку котелка. Вскоре вернулся Франсис.

Суп был что надо, повезло. Захотелось еще подождать, чтобы съесть его ближе к вечеру.

Вечерело. Сейчас сядем на кровать и будем есть его, этот суп, медленно, потом поговорим и разойдемся спать. Повезло. Надо держаться, надо будет что-нибудь раздобыть на будущее воскресенье; если будем держаться, может, продержимся до самого конца. Уже недолго осталось. Наступление союзников продолжалось, русские шли на Берлин. Мы смотрели на котелок. Еще месяц, и они в жопе. Мое освобождение от работы заканчивалось завтра, попытаюсь продлить его. Да, если бы такой суп был каждый день, все бы разговоры о жрачке прекратились. Да, конечно, когда вернемся, я приеду в Ниццу; попробуем «сэндвич с тунцом и анчоусом». Мы смотрели на котелок. Сначала, конечно, аперитив, чинзано, в кафе на набережной. Потом съедим «сэндвич с тунцом и анчоусом», там еще яйцо и томат, мать Франсиса здорово их делает; встретим тебя на вокзале; сперва кофе с молоком и круассаны; заметим: «Они ничего, эти круассаны, можно еще заказать». Посмеемся. Да, этот будет отпуск. А Франсис приедет в Париж, я встречу его на вокзале, кофе с молоком у стойки и, разумеется, круассаны.

– Ну что, пора!

Франсис пошел к кровати и наклонился. Он протянул руку к котелку и взял его; котелок был какой-то легкий; он изменился в лице.

Я подскочил на своей скамье. Он был пуст. Он был совершенно пуст.

– Ты что? – закричал Франсис. – Ты следил за ним? Вот идиот, ты же идиот, мать твою, твою-мать-так-перетак. Какой же ты идиот!

Он топал ногами, поворачивался, кричал.

– Какая скотина, какая скотина эта сделала? Кто украл суп?

Он озирался. Я только сжимал кулаки. Что же это за скотина?

Ясно, за нами следили, прицелились в нас, как из винтовки, нас выследили с нашим супом, дали ему загустеть, разопреть, видели, как мы его прячем, а потом, когда я ушел к печке, вычистили котелок. Где он теперь, наш суп? Эта скотина сожрала его, даже если мы узнаем, кто это, суп не вернешь, не выблюет же он его, супа больше не было. Мы еще раз посмотрели в котелок, на стенках осталось пюре; мы вылизали эти стенки, передавая котелок друг другу; на дне было пусто, смотри не смотри.

Теперь придется смотреть в глаза товарищей, таращить на них глаза. У всех был вид блаженных с гобеленов.

Я сел на кровать, обхватил голову. Что же сделать, чтобы все это перетерпеть? Это было невыносимо. Через такую стену с ходу не перепрыгнешь.

Подошел Жильбер. Мы всё ему рассказали. Излили душу. Слова царапали стены. Повторили, еще раз повторили, еще раз… Мы пылали возмущением, долго еще такое будет продолжаться? Да нет, скоро уже. Наконец можно было и пошутить.

– Погадай! – попросил вдруг Жильбер Франсиса.

У Франсиса была колода, и он умел гадать. Но он еще не отошел.

Потом резко встал, как будто нашел какой-то спасительный выход.

– Ну что, забудем?

Должно быть, я задумался. Но нужно было ответить. Наконец, выдавил из себя:

– Забудем.

В санчасти.

– Следующий! – говорит фельдшер-испанец.

Он скорее небольшого росточка, розовощекий, в белом халате, чистый.

Дверь открывается, кто-то выходит из темного коридора. Итальянец лет пятидесяти горбится, свет слепит ему глаза.

– Чито с табаю? – спрашивает испанец на ломаном французском.

Итальянец показывает на спину. Дневальный по итальянскому блоку тоже здесь, сидит и улыбается. До лагеря он держал гостиницу в Милане. Спрашивает что-то у соотечественника, тот опять притрагивается к спине.

– Раздевайся, – говорит испанец.

Старик снимает куртку, затем рубашку, появляется костлявое тело, на спине огромный чирей. Итальянец садится на табурет

Испанец берет скальпель и резко нажимает на нарыв, старик кричит.

– Че кричати? – спрашивает испанец, усмехаясь. – Не уметь они терпеть.

Итальянец-дневальный улыбается фельдшеру, а тот берется за чирей пинцетом.

Старик кричит: «Мадонна, Мадонна!»

Испанец передразнивает со смехом:

– Мадонна, Мадонна, а Муссолини не хочешь? Муссолини?

Он встряхивает старика, который отвечает, хныкая:

– Но, но Мусслолини, но Муссолини.

Итальянец-дневальный не смеется, когда фельдшер поворачивается к нему спиной, потом снова улыбается, когда фельдшер на него смотрит.

Из чирья сочится гной, фельдшер вычищает сердцевину, старик стонет и причитает, всякий раз, когда испанец надавливает на спину, итальянец выгибается и кричит.

– Ты будете случиваться? – кричит испанец.

Итальянец-дневальный переводит:

– Будешь слушать доктора?

Старик выпрямляет спину.

– Вот макаронники, муссолинники, да выпрямься ты, твою мать, они все такие, макаронники, муссолинники, – говорит испанец, который уже теряет терпение.

Итальянец-дневальный натянуто улыбается.

– Жрут дерьмо, а потом жалуются на нарывы, – добавляет испанец.

Толстый дневальный согласно кивает (он причастен к делишкам с золотом).

Фельдшер накладывает марлю на рану и оборачивает спину итальянца бумажной лентой. Старик не сопротивляется, сидит, опустив руки.

Итальянец-дневальный с удовлетворением наблюдает за перевязкой.

– Ты можешь одеваться, – говорит фельдшер.

Старик натягивает рубашку и застегивает куртку. Все, готов, но продолжает сидеть.

– Чего ти тожидаться? – спрашивает испанец.

Итальянец осмеливается:

– Освобождение.

– Освобождение? Убирайся, lavorare, арбайтен, муссолинник, lavorare, арбайтен. Старик вопрошающе смотрит на дневального, который продолжает улыбаться, но ничего не говорит.

Уходит.

– Следующего! – говорит фельдшер-испанец.

Входит француз,