Род человеческий - Робер Антельм

В первый день, когда стало тепло и когда мы почувствовали, что с этой стороны больше нечего бояться, мне подумалось, что пришло время поесть. Это было мимолетное ощущение, но, поскольку холод больше не терроризировал тело, поскольку тело испытывало спокойствие, ведь его не мучили, подумалось, что должно произойти нечто важное, необычайное, что пришло время поесть.

Очень может быть, что весна обманет нас больше, чем зима. Этот свет, это тепло, попадавшие прямо в рот, не могли не разбудить в нас голода. Мы будем худеть, высыхать, а ноздри – вдыхать ароматы просыпающегося леса. По утрам будут дружно петь птицы, а наши чирьи будут раздуваться. Леса зазеленеют, а на них будут смотреть глаза умирающих людей.

Русские по-прежнему под Вроцлавом, но часть войск идет дальше, на север, к Берлину. Американцы перешли Рейн.

На заводе заканчивают один корпус, но за другие не берутся. Деталей нет. План не выполняется.

Несколько дней мы слонялись вокруг своих верстаков, делая вид, что работаем. Потом действительно поработали в «Transportkolonne»: сначала перевозили (эвакуировали) различные бюро, потом разбирали формы корпусов.

Часто по заводу прохаживается директор, и, когда он появляется, мастера начинают суетиться в своих цехах. Директору хотелось бы, чтобы завод оставался заводом, но это уже не завод. Плоскостопому, Бортлику, другим немцам-мастерам хотелось бы командовать работами, но больше нет никакой работы. Компрессор еще шумит, подает воздух для заклепки последнего корпуса, но шум этот какой-то пустой, холостой; компрессор шумит будто в пустыне.

Тем не менее директор осматривает корпус, задает вопросы мастеру, который вроде как просыпается. Рядом, в углу сборочного цеха, два других немца-мастера разглядывают карту.

Директор пробует приструнить заключенных, которые бездельничают перед своими верстаками: «Arbeit! Arbeit!» Слова эти, как и шум компрессора, звучат словно в пустыне.

Товарищам и самим хотелось бы найти какую-нибудь работу, чтобы избежать побоев, чтобы не бездельничать. Но больше нет никакой работы ни для кого. Это уже не завод. Сюда просочилось поражение немцев. Как будто русские были не под Вроцлавом, а за ближайшим холмом. Тем не менее необходимо, чтобы завод оставался заводом.

Необходимо, чтобы каждый был хоть чем-нибудь да занят. Директор вызывает мастеров к себе в кабинет. Когда те возвращаются, никаких точных инструкций не звучит, просто некоторые из них начинают орать: «Arbeit, arbeit, los!» Трое налетают на одного заключенного, который стоит, сунув руки в карманы. Он первый попадается под руку, поскольку больше нет никакой работы.

Мастера оживились. Наверное, директор им наплел, что война не проиграна, что на отдельных участках сопротивление продолжается. Да еще секретное оружие. Слова, которые начали изнашиваться, встрепенулись, снова заурчали в их головах. Снова заурчало слово Arbeit. Но делать нечего, работы нет. Для немцев нет работы, для нас – хлеба. Они не способны создать себе работу, мы не способны создать себе хлеб.

Мы стали как никогда невыносимы. Прежде мы были мобилизованы заводом, нас пожирали эти корпуса. Мы не были независимыми от дюраля, от инструментов для обработки дюраля. Мы всегда были в паре – заключенный – компрессор, заключенный – молоток, в паре бессловесной. Мы имели право голоса, могли шуметь, но это был шум компрессора, шум наших деревянных молотков. Если с нами и заговаривали, то исключительно в связи с корпусом. В сущности, он нас защищал, этот корпус самолета, прикрывал.

Теперь корпусов нет, теперь мы на виду, теряемся на заводе, как в no man’s land[47]. Необходимо за что-нибудь зацепиться, притвориться, найти новое прикрытие. Если мы не работаем, то нас следует поубивать. Нельзя же допустить, чтобы мы существовали вот так, спустя рукава. Мы должны чему-то служить – таскать камни, подставлять плечи под балки, держать в руках молотки, но если нет ни камней, ни щитов, ни молотков, то это скандал, наше существование лишается всякого смысла, всякого оправдания, мы отравляем жизнь завода.

Правда, эта чума, которой мы обратились для завода, перекинулась и на немцев. Они не в состоянии найти для нас работу. Они не в состоянии даже себе ее найти. Близится наша победа, и она будет ужасна. Они уже заражены нашей болью, злом. Крики, злоба уже не в состоянии прикрыть скандал, который разражается всякий раз, когда мастер подходит к одному из товарищей. У обоих праздный вид. Но эти гражданские немцы не могут нас убить. Мы во власти эсэсовцев. А эти уже пройденный этап, они ничего не могут сделать.

Плоскостопый переживает драму. У него все та же красная морда. Он все так же важно расхаживает по заводу, выпятив живот. Сегодня утром он остановился перед последним корпусом, постоял, походил вокруг. В конце концов смог оторваться от него, направился к своему верстаку. Я стоял поблизости. Чтобы чем-то занять себя, обтачивал напильником киянку. Посматривал на Плоскостопого. Настала моя очередь за ним следить.

Он еще постоял перед своим верстаком, потом развел тиски. Компрессор не работал. Другие мастера болтали, собравшись по два-три человека. Плоскостопый оглядел всех по очереди, потом повернулся к верстаку, как если бы почувствовал, что за ним наблюдают. Я смотрел за ним искоса, не поворачивая головы. Он выдвинул ящик, вытащил оттуда какую-то железяку, отход производства. Зажав деталь в руке, снова посмотрел на болтавших мастеров; взгляд у него был даже тяжелее, чем когда он бил кого-то. Плоскостопый вставил железяку в тиски, зажал ее. Другие мастера продолжали болтать, он взял напильник и принялся обтачивать деталь. Сомневаться не приходилось: он решил победить невозможное. Ему хотелось, чтобы все было, как прежде, – завод, работа, чтобы по-прежнему была возможность кричать: «Arbeit! Arbeit!»

Я перестал водить напильником и повернулся к нему. Плоскостопый, уткнувшись в тиски, изо всех сил царапал железо. Он упрямо водил напильником. Он работал.

На заводе тишина. Бродят заключенные. Из всех гражданских только Плоскостопый упорно работал.

Но ему было мало этого допинга. Положив напильник, я взял в руки ящик, просто так, чтобы руки не были пустыми, и оставил рабочее место. Я прошел рядом с Плоскостопым, прямо за его спиной. Он упорно орудовал напильником и напевал, подлаживаясь к ритму своих движений, то есть фальшивя: «Deutchland über alles».

Рейнец тоже прогуливается по заводу; слегка сдвинув мягкую шляпу на затылок, он медленно прохаживается, время от времени останавливается и, подбоченившись, осматривается кругом. Его поведение, повадки почти не изменились с того момента, как мы увидели его впервые.

Кое-кто из наших склонился над своими тисками. Колотят молотками, орудуют напильниками, а на самом деле болтают, посматривая по сторонам.

Рейнец подошел к одному верстаку. Два товарища, которые стоят за