Род человеческий - Робер Антельм

по своим баракам. Только часовые продолжали нести службу. Эсэсовцы проводили свое время с эсэсовцами, заключенные – с заключенными. Четыре солдата в плащ-палатках, стоявшие на насыпи, перекидывались время от времени парой слов, охраняя плененных. Благодаря часовым совокупность «эсэсовцы – заключенные» была более сплоченной, но эти ночные бдения препятствовали тому, чтобы сон заключенных сливался со сном эсэсовцев.

Я прошел вдоль барака санчасти, мимо закрытых ставней. Земля была грязным месивом, кругом лужи. Я был тут один.

Добравшись до барака, открыл дверь. В палате было темно; ее наполнял тяжелый и теплый воздух. Заключенные лежали по своим койкам; на подушках виднелись неподвижные головы, в которых чернели дыры лиц. В середине прохода между койками стояла печь, санитар поджаривал на ней ломтики хлеба. Кто-то, подобно мне, зашел повидать товарища. Слышались тихие разговоры. В соседней комнате время от времени раздавался громкий голос испанца.

Я поискал К… по койкам. Кое-кого узнавал, мы тихо здоровались. Я бесшумно проходил вдоль ряда коек; искал К…

Наконец, подойдя к санитару, спросил:

– Где К…?

Он удивлено ответил:

– Ты чего, вот же он.

Он указал мне на одну из кроватей у самой двери, мимо которой я уже проходил. Я вернулся, всматриваясь в головы и лица заключенных, лежавших у двери. Я не нашел К… Подойдя к двери, снова повернулся и увидел человека, который лежал, когда я проходил в первый раз, а сейчас приподнялся, опираясь на локти. Виднелся длинный нос, впадины вместо щек, наполовину угасшие голубые глаза и узкая щель рта, очевидно изображавшая улыбку.

Я подошел, мне показалось, что он смотрел на меня; я наклонился к нему поближе, потом отстранился, он не пошевелился, щель рта также осталась на месте.

Тогда я подошел к соседней койке и спросил у лежащего:

– Где К…?

Он мотнул головой, указывая мне на того, кто приподнялся на своем матраце, упираясь в него локтями.

Я посмотрел на того, кто был К…. Мне стало страшно, страшно за себя. Чтобы как-то успокоиться, я стал оглядывать лица других больных, я узнавал многих, ошибки быть не могло, я знал, кто они такие. Тот, кто был К…, по-прежнему опирался на локти, повесив голову, приоткрыв рот. Я снова подошел к нему, наклонился, долго смотрел в голубые глаза, потом отпрянул: глаза оставались неподвижными.

Я взглянул на других, все были спокойны, я по-прежнему узнавал многих и, удостоверившись в этом, снова вернулся к К….

Теперь я смотрел на него снизу, рассматривал, вглядывался в него так долго, что наконец не выдержал и выпалил тихо-тихо, почти в упор:

– Привет, старина.

Он не пошевелился. Я не мог открыться больше. С его губ по-прежнему не сходила эта странная улыбка.

Я по-прежнему не узнавал его.

Стал разглядывать его нос, ведь нос-то всегда можно узнать. Я впился взглядом в этот нос, но он ни о чем мне не говорил. Я ничего не мог найти. Я был бессилен.

Я отошел от его кровати, потом вернулся, потом снова отошел, опять вернулся; я надеялся, что это лицо, которое я когда-то хорошо знал, мне вдруг откроется, но не узнавал даже носа. Не видел ничего, кроме опущенной головы и приоткрытого рта, ничейной головы, ничейного рта. Я выбежал из санчасти.

На это потребовалось чуть больше недели.

Тот, кто оставил свою жену, стал одним из нас, то есть незнакомцем для нее. Но тогда для этого двойника К… оставалась еще возможность, что мы сами себя не знаем, сами себя не узнаем. Тем не менее некоторые его еще узнавали. Таким образом, все это произошло не без свидетелей. Те, кто лежал рядом с ним, пока еще его узнавали. Нет ни единого шанса стать никем для всех сразу. Когда я спросил у соседа: «Где К…?» – он сразу мне его показал; для него К… еще был К….

Теперь нам осталось только его имя, К…. Оно витало над тем, с кем я виделся на заводе. Однако, всматриваясь в него в санчасти, я не мог сказать: «Это К…». Смерть не заключает в себе такой тайны.

К… умрет той ночью. Это значило, что, когда я его видел, он еще не был мертвым; что следовало еще подождать, прежде чем объявить мертвым того, кого я знал и чей образ еще стоял в моих мыслях, чей образ в мыслях нашего общего друга был еще более устойчивым; следовало подождать, чтобы тот, кто был с нами, хотя мы и не узнавали его, действительно умер.

Это произошло при жизни К…. Это в живом К… я никого не нашел. Поскольку я больше не находил того, кого я знал; поскольку он меня не узнавал, я на миг усомнился в самом себе. Именно для того, чтобы увериться, что я еще я, мне и пришлось посмотреть на других, я как будто переводил дух.

Подобно тому, как узнаваемые лица других принесли мне успокоение, смерть, мертвый К… должны были успокоить, воссоздать единство этого человека. Тем не менее с этим уже ничего не поделаешь: между тем, кого я знал, и мертвым К…, которого мы все будем помнить, образовалось это ничто.

Конец марта. Часто бывает ветрено. Твердый грязный снег лежит в лагере. Солнца еще не видно, но в небе быстро носятся облака, низкий свод зимы распадается на глазах, время от времени в нем мелькают голубые просветы. Дни становятся длиннее. Лес распрямляется, вытягивается, похрустывает в воздухе. Бараки и весь лагерь высвобождаются из снега, грязи и туманов.

Стало спокойнее. Мы больше не трясемся, на улице можно разговаривать и не дрожать, можно членораздельно произносить слова, делать паузы между фразами, мы уже не спешим, когда разговариваем, можно просто так стоять и разговаривать на улице, можно расправить плечи, глубоко вдохнуть, оторвать руки от тела, смотреть на небо, спокойно ходить. Можно не откладывать поход в сортир на день или даже два. Можно свободно туда пойти, снять штаны и не дрожать от холода, можно посидеть, задержаться, пока влажный ветер как следует обдует кожу.

Мы не говорим: «Пришла весна», мы вообще ничего не говорим. Просто думаем, что если будет не так холодно, то у нас меньше шансов загнуться. Мы дивимся этому теплу, которое наступило вот так, вдруг, ни с того ни с сего, как если бы ветер, воздух устали кусаться. Как если бы истинная природа соизволила пойти на это возрождение, как если бы эсэсовцы принялись вдруг зевать в нашем присутствии, а потом задремали и забыли о нас. Зима – это эсэсовцы, снег – тоже эсэсовцы. Двери тюрьмы вдруг