Род человеческий - Робер Антельм

Пауль пошел еще дальше: мало-помалу, с превеликим терпением, он приобщил к своим делишкам самого лагерфюрера, который, в общем-то, был всего лишь жалким унтер-офицером СС. Так, постепенно Пауль отошел от управления лагерем, переложив на капо, и в частности на Фрица, все обязанности по наведению порядка.

Дошло до того, что Пауль перестал выходить на перекличку; вместо него на плацу появлялся его помощник, немецкий уголовник. Рядовые эсэсовцы, которые ничего не могли с этим поделать, отыгрывались на этом помощнике, били его время от времени.

Тем не менее по воскресеньям Пауль выходил на утреннее построение, оно проходило позже, и после него мы не шли на работы. Пауль был одет в добротное пальто, на ногах красовались сапоги, он торжественно подходил к эсэсовцам и отдавал им честь. Потом, на разборе происшествий, заводился из-за какой-нибудь мелочи (кто-нибудь насрал рядом с блоком, потому как не смог добежать до сортира, или еще что-нибудь в этом роде), отыгрывался главным образом на французах. Все время твердил, что устал, что ему только о нас и говорят, что мы не заслуживаем ничего, кроме побоев. Говорил он громко, угрожающим тоном, его отрывистые фразы впечатляли эсэсовцев, которые диву давались, что не кто-нибудь, а заключенный мог так проникнуться их презрением к нам.

За каждой апострофой следовала пауза, которую без особой на то надобности заполнял переводчик.

После этой взбучки Пауль отправлял по своим блокам поляков и русских, иногда даже итальянцев. Французы всегда оставались на плацу. На входе вставал Фриц или другой капо: не проскочишь. Нас задействовали на уборку лагеря.

После обеда Пауль отправлялся на охоту вместе с лагерфюрером. Он ел вдоволь, дежурный-француз был не к его услугам, поэтому ему нужны были женщины. Словом, он стал почетным заключенным.

Благодаря Паулю в рождественскую ночь все капо могли пойти в Гандерсхайм. Они пошли туда после обеда в сопровождении эсэсовца, но он служил им не охранником, а проводником. Они пошли как послушные дети: Фриц и другие; капо радостно переглядывались с эсэсовцем, они доверяли друг другу. Они шли на прогулку, эсэсовец говорил с ними на одном языке. Этот Фриц, который, как говорили, попал в лагерь за убийство, выглядел как ребенок. Этот выход капо в Гандерсхайм был венцом их предательства в отношении остальных заключенных. Впрочем, нас это не удивило.

Без очков я почти ничего не видел. Тем не менее меня не освободили от работ на заводе. Удары Плоскостопого сыпались мне на голову, с этим ничего нельзя было сделать. Я решил сходить в кабинет старосты и спросить, нельзя ли раздобыть где-то очки.

В кабинете были староста, Люсьен, чех-секретарь и переводчик-бельгиец.

Я обратился к чеху. Он жарил картошку; она уже горела, стоял страшный запах, но никто не следил за печкой. Когда я подошел, чех поднял голову и посмотрел на меня: я рассказал ему свою историю. Он записал ее с моих слов и попросил расписаться. В этот момент подошел толстяк Эрнст и, увидев меня, попросил прочесть бумагу. Он возмутился, прочитав, что мои очки разлетелись от удара немца-мастера, посмеялся, сказал, что писать такие жалобы только переводить бумагу, и стал уверять чеха, что этот немец был сама кротость. Чех заметил, что, коль скоро я прошу очки, нужно написать, каким образом я лишился прежних. Толстый Эрнст не настаивал. В этот момент вмешался Пауль, спросил, что мне нужно, чех объяснил ему. Староста спросил, есть ли у меня деньги. Нет денег, нет очков – вот и весь разговор. Правда, может, лагерфюрер соблаговолит подарить мне свои.

Пока мы разговаривали, я удивлялся, что меня сразу не выставили за дверь. Я стоял, опираясь на стол чеха. Я не был болен. Когда появился Пауль, он сразу спросил, что я тут делаю, но когда ему объяснили, что у меня разбиты очки, он как бы принял мое присутствие. Тут появился эсэсовец, ему тоже рассказали мою историю, и ему тоже, по всей видимости, не приходило в голову еще раз заехать мне в морду. Он тоже как будто принял близко к сердцу историю с моими очками. Я стоял посередине конторы, словно неприкасаемый, все искали выход, но выхода не было. Меня так и выпроводили, не обругав.

Один товарищ починил оправу моих очков и вставил уцелевшее стекло. Я вернулся в свой цех. В тот же день мне нужно было отсоединить шланг под давлением от крана, я забыл отключить компрессор, шланг вырвался и влетел мне прямо лицо, очки разлетелись вдребезги. Я снова провел ладонью по глазам и еле спустился с лестницы. Немец-мастер не сводил с меня глаз, я поднял пилотку, валявшуюся на полу, нахлобучил ее на уши и пошел. Немец ничего не сказал.

Сначала я пошел в сортир, решив, что буду изображать слепого. Потом вернулся в цех. Я шел, вытягивая голову, будто лунатик, наткнулся на немца-мастера, он опять ничего не сказал, только посмотрел на меня. Без очков я легко мог изображать того, кем действительно почувствовал себя, едва только оказавшись на заводе. Я прошелся через весь завод, вытягивая голову, ни перед кем не останавливался, а меня никто не трогал.

Этот театр продлился два дня.

На третий день, когда я болтал у входа в цех с одним товарищем, спектакль закончился. Я думал, что надежно прикрыт, но тут – бац! – удар сзади по голове, я повернулся – Плоскостопый.

– Was machst du?[44]

– Kein Brille![45] – ответил я, показав на глаза, и снова получил по голове.

С этим ничего нельзя было поделать, он просто бил меня, как молотком по листу дюраля. Он мог бить сколько угодно. Я уклонился от одного удара, это его только больше раззадорило. Плоскостопый тоже играл.

Вечером я пошел в санчасть, Жильбер заделался там секретарем. Фельдшер-испанец заболел, его заменял врач-русский. Я попросил освобождения от работы, потому что плохо видел: врач сказал, что дает освобождение только тем, у кого температура. Жильбер сказал, что я его друг, тогда русский подписал освобождение на три дня. В это время заходили и другие заключенные, в основном итальянцы, они выглядели послабее меня; освобождения никто не получил.

Я вернулся в блок уже ночью, помесив грязный снег на улице. Сияла луна. Западный ветер, обогнув опушку леса, обдувал лицо; он нес с собой голоса часовых, спокойные, умиротворенные. Другого мира и быть не могло, только тот, что приносила на пустынную площадь зимняя луна. Наверху дремали эсэсовцы, они думать про нас