Род человеческий - Робер Антельм

в отчаяние. Вместе с тем для них стало как никогда ясно, что подавить все это они смогут не иначе как истребив нас всех. Русские вышли к Вроцлаву. Слова «победа» и «поражение» снова обрели какой-то смысл. «Победа» была за нами, это они понимали. Но что было для них совершенно невыносимо, так это то, что свое собственное поражение они видели не иначе как в свете победы тех, кого они называли alles Scheisse.

Мы не кричали им: «Вы разбиты!» Они тоже не говорили нам: «Вы все умрете, потому что мы проиграли войну». Никто ничего такого не говорил. Нас избивали в тишине.

Без пяти шесть, рабочий день подошел к концу. Я пошел мыть руки. Когда вернулся, увидел, что мастер в зеленой куртке, начальник Плоскостопого, стоит возле моего листа дюраля. Он попросил меня показать ему руки. Я показал ему свои ладони, они были чистыми.

Удар кулаком в лицо. Я качнулся, провел ладонями по глазам, посмотрел: крови не было.

Он уже пошел дальше, казалось, ему хотелось, чтобы я посмотрел ему вслед, что я и сделал; он обернулся. Я замер на секунду. Кругом все поплыло. Товарищ собирал по полу мои очки, стекла были разбиты, оправа поломана, отдал мне, я положил очки в карман. Уши как будто заложило ватой. Послышался сигнал окончания рабочего дня, я отошел от листа дюраля, рядом с которым стоял все это время. Я почти ничего не видел, поэтому вытягивал голову, пытаясь высмотреть мастера в зеленой куртке. Заметив его, я как следует проморгался, чтобы получше его разглядеть, когда буду проходить мимо. Мне хотелось увидеть его после. Он стоял перед своим шкафчиком, собирался идти домой и уплетал хлеб с маслом.

Вечером, когда мы вернулись в блок, один товарищ протянул мне одно стекло от моих очков, он нашел его в цеху; оно оказалось целым. Мне не удалось вставить его в оправу, она была сломана. Особенно я и не старался, у меня появился повод не работать.

Придя с утра на завод, я нашел капо Эрнста; объяснил ему, что ничего не вижу и потому ничего не могу делать. Он сидел возле котла и пожирал огромный кусок колбасы, который сразу спрятал, когда я подошел. Он ничего мне не сказал. Я пошел прятаться в сортир. Меня видел мастер в зеленой куртке, но не окликнул меня. Направляясь в сортир, я шел, высоко подняв голову, и все время моргал, как слепой. В сортире вытащил из кармана уцелевшее стекло, приладил его на правый глаз, как монокль, и стал через окошко наблюдать за эсэсовской столовой. В это время в ящик для отходов выбрасывали листья капусты и морковные очистки. Капо поблизости не наблюдалось. Один зэк уже наклонился над ящиком; почти нырнул в него. Я снял свой монокль и тоже пошел туда.

Выйдя с заводского двора, сразу прибавил шагу. Через каждые двадцать метров я надевал монокль и осматривался, нет ли поблизости капо. Под мышкой у меня был деревянный ящик, куда для маскировки я бросил три чугунные детали. Перед тем как выйти на открытый участок, я снова вставил монокль и осмотрелся: никого. Рванул. На самом дне ящике лежали несколько листков красной капусты, они были заляпаны грязью; я быстро забросил их в свой ящик. Когда возвращался, несколько раз надевал монокль. Я прикрыл капусту деталями и пошел помыть ее к крану. Отломал себе несколько кусочков, съел, потом спрятал остальное на складе, между пролетами, под листами дюраля.

Когда я прятал свой ящик под дюралем, меня заметил один итальянец. Видел меня и убийца, бродивший поблизости. Я посмотрел на итальянца, который сделал вид, что ничего не видел, и скрылся где-то за пролетами. Убийца тоже отошел. Я решил перепрятать ящик, но тут подошли гражданские, и мне пришлось убраться из склада. Я побродил по подвальному этажу завода, затем опять спрятался в сортире, монокль был все время наготове. Вообще-то, на очке можно было сидеть довольно долго; но если за это время несколько раз заходил капо, он мог подумать, что ты заболел. Таким образом, сортир превращался в такую же тюрьму, что и весь завод. В нем нельзя было сидеть все время. Я опять побродил, где придется. Фриц наткнулся на меня, когда я болтал с одним товарищем в сварочном цехе.

– Was machen sie? Arbeit, los![41]

Мне совсем не хотелось куда-то идти. Я посмотрел на него и спросил:

– Warum Arbeit?[42]

Удар кулаком в лицо. А что еще я мог ответить? Фриц тоже не был ни ошарашен, ни возмущен. Он отреагировал, как привык, без всякой злобы, как следовало. Я оставил товарища и пошел прятаться в другом месте.

Позже я вернулся на склад за капустными листами. Я залез за пролет и поднял дюралевый лист: ящик был пуст.

Твою мать! Я все никак не решался оставить склад, искал за другими листами, ничего не было. Хуже не придумаешь. Катастрофа. Воровство превратилось у нас в своеобразную игру. Понятно, капусту стащил итальянец или убийца. Выходя из ангара, я наткнулся на итальянца. Он был маленького роста, весь желтый, худой: страшный авитаминоз.

– Ты взял капусту? – спросил я у него.

Он стал божиться, что нет, потом возмутился; он не вор, у него была работа, семья. Показал мне фотографию – как-то ему удалось ее сохранить: он в гражданской одежде, рядом жена с младенцем на руках. Выходило, что это я скотина.

По складу бродил также убийца. Итальянец показал мне на него и стал уверять, что это он взял мою капусту. Я подошел к нему. В черных глазах загорелось возмущение. Он поклялся, что не брал, к тому же добавил, «что плевать хотел на капустные очистки». «Это макаронник», – сказал он мне убежденно. Понятно, что либо один, либо другой. Они особенно не возмущались, не защищались передо мной, а просто обвиняли друг друга, меня ведь там не было. Может, они оба хотели ее стащить, может, один пришел позже другого, может, они ее поделили.

Я оставил их и опять пошел взглянуть на свой ящик. Ящик был на месте, этот ящик я здесь оставил, в нем была капуста. Сейчас капусты не было. Капусту съели или съедят в ближайшее время, но без меня. Желудок сразу как-то быстро опустел, будто до этого момента его наполняла сама мысль, что вот сейчас или вечером я поем капусты. Очередная неудача. Капуста улетучилась in extremis[43], перед тем, как я собирался ее съесть. Конечно, это не хлеб, но