Род человеческий - Робер Антельм

смотреть, как мы работаем, стал пинать итальянца из четверки впереди нас. Итальянец упал. Лицо все собралось в маленькие морщины, видны только блестящие глаза. Он как будто хнычет. Он и вправду хнычет, но без слез. Мы стоим. Итальянец поднимается. Порыв ветра, пригибаем головы. Снова идем, едва волоча ноги, семеним, небольшой затор: собралось сразу четыре четверки. Дожидаемся своей очереди. Теперь надо вынуть руки из карманов, берем как следует щит, ждем сигнала, бросаем.

Этих щитов не перетаскаешь; сказали, что работаем до обеда. Возвращаемся медленно, проходим мимо барака, Фриц вернулся к двери. Не пройдешь. Никуда не уйдешь. Придется здесь торчать.

По дороге, которая тянется вдоль лагеря, идут люди в теплых вязаных шапках. Некоторые из них посматривают на лагерь, видят за колючей проволокой на снегу небольшие скопления копошащихся силуэтов. Эти люди с живыми, сияющими глазами быстро, споро вышагивают по дороге. Здесь, за колючей проволокой, мы считаем каждый шаг. Вытащить руку из кармана – дорогого стоит. Каждое движение несет нам гибель. Вот по дороге идет человек, шагает себе свободно несмотря на холод, а то пробежится, высморкается, начнет размахивать руками, просто так вертит головой, делает целую тысячу совершенно бесполезных движений, поражающих своей чудесной и жестокой расточительностью. Для каждого из нас переход от одной кучи досок до другой – это совокупное множество усилий, у каждого из них своя история – начиная с расчета его рискованности, опасности, бесповоротной растраты, отказа от него вплоть до его осуществления, претворения в атмосфере страха и ненависти.

Человек на дороге по-прежнему знать ничего не знает; он видел лишь колючую проволоку, а из того, что за ней, самое большее, что он мог видеть, это – пленные.

В тот понедельник утром мы пришли на завод несколько позже, чем обычно. Нам сказали, что нет электричества. Когда мы вошли в цех, компрессор не работал, мастера сбились в небольшие группы и что-то обсуждали. Мы подошли к своим рабочим местам, и немцы еще долго не обращали на нас никакого внимания. Они переходили, а то и перебегали от группы к группе; когда мимо проходил директор, сразу его окружали; женщины стояли отдельно и тоже что-то обсуждали. Компрессор не шумел, и поэтому суета неработающих немцев сильнее бросалась в глаза. Подобно нам, они казались частью завода лишь тогда, когда была работа, которую надо было выполнять или контролировать. В это утро они оставили свои рабочие места, не кабины самолетов, а что-то другое занимало их мысли, мы не знали, что думать. Мы не сводили с них глаз, ловили невнятные слова и строили невероятные догадки, разумеется об окончании войны. Мастера интересовали нас больше, чем мы их. В своей повседневной жизни они были точно уверены в одном – в том, что утром найдут нас на наших рабочих местах. В нашем поведении не было для них ничего интересного; им не было никакого дела до того, какие мы на самом деле – недовольные или смиренные, упавшие духом или преисполненные надежд. Вопрос о нашем настроении не вставал. Мы ничего не знали о положении на фронтах. Каждое утро они видели в своем цеху нескольких стоящих в строю зебровидных людей, которые потом колотили киянками по дюралю или орудовали молотком и пробойником. Что они могли знать, эти доходяги, что они могли знать, кроме своих молотков, если они когда-то что-то и знали, это все равно что ничего и никогда.

Мы тоже стали ходить по заводу. Хотелось узнать, что же произошло. Ибо явно что-то произошло, появилось что-то новенькое в тупой башке мастера в зеленой куртке, в голове Бортлика, в головах всех этих растерявших типов. Это стоило узнать.

Итак, нам это не снилось. Сегодня утром завод не работал, царила анархия. В один миг все эти самолетные кабины, все эти детали, которые мы обрабатывали как во сне, стали как никогда ненастоящими. Сон подтверждался, разлетевшись в один миг. Достаточно было, чтобы мы предположили, будто что-то произошло, как все декорации обратились в прах; это простое предположение моментально стало гораздо более твердой реальностью, чем реальность завода. Как будто водолаз, который где-то там ползал на дне и выполнял рабочий ритуал, вдруг вынырнул. И на поверхности появился человек, готовый тотчас же стать свободным.

Впервые за все время, пока мы находились в Германии, произошло нечто важное.

Русские вышли к Вроцлаву.

Начиная с этого дня мы старались следить за наступлением, сопоставляли различные сведения, извлекали информацию из малейших знаков. Мы возобновили свои отношения с войной. Из ангара мы шли в главный склад, где Жак работал с одним поляком, у которого была немецкая газета и который к тому же общался с гражданскими немцами, работавшими на складе, это были беженцы из Экс-ан-Шапель, не нацисты. Мы ходили к югославам, которые общались с рейнцем. Правда, немцы, работавшие на складе, сами себе противоречили. Некоторые, на наш взгляд, были слишком большими оптимистами. Мы снова, как это уже было в Бухенвальде, погрязли в небылицах и беспричинно воодушевлялись, но в скором времени всем пришлось вернуться к информации из немецких сводок.

Компрессор заработал незадолго до обеда. Группы немцев рассеялись, мастера вернулись в цеха, каждый из нас пошел на свое рабочее место.

Правда, некоторые продолжали бродить по заводу. Держа в руках какую-нибудь деталь, молоток или заклепки, они делали вид, что говорят о работе, но на самом деле делились новостями, задавались вопросами. Казалось, что даже стук молотков был пособником этого подпольного любопытства. Действительно, при стуке молотков хождение из цеха в цех выглядело не столь вызывающим, нежели в тишине. Немцы понимали, что мы что-то знаем.

Похоже, они тоже немного расслабились с началом года. Все знали, что союзники сдерживают немецкое контрнаступление, что Рейн они еще не форсировали. Повседневные военные события пока не до конца открыли глаза тем, кто ничего не хотел видеть, кто жил одним днем. Но теперь все как будто очнулись от сна.

Немцы понимали, что между собой мы только об этом и говорим. Когда мы проходили мимо, они старались говорить тише. Некоторые из них рассматривали карты и сразу прятали их, если приближался кто-то из нас. Немцы понимали, что мы знаем, что они обеспокоены.

Теперь они могли разглядеть нас получше, и наша рабская пассивность, наш нейтралитет могли показаться им полными ненависти, более того, агрессивными. Взгляд, брошенный на группу немецких мастеров, тихий разговор двух заключенных – все что угодно могло казаться им агрессивным. Даже смех. Скандально было уже то, что мы наравне с ними знали нечто такое, что приводило их