Род человеческий - Робер Антельм

Бортлик замучился со мной. Объяснил, что теперь я буду работать с ними. Он им сказал, что работаю я из рук вон плохо. Мастер в куртке покивал и посмотрел на этого отличившегося типа, которого следовало научить работать. Они еще поговорили между собой. Я не улавливал смысла разговора. Плоскостопый тоже покивал, дескать, они мне всё объяснят.

Троица с интересом наблюдала за моей глупой мордой. Бортлик что-то сказал, и все трое расхохотались. Должно быть, мое лицо ничего не выражало – ни того, что мне хотелось работать, ни того, что мне не хотелось работать, ни того, что я понимал, чего от меня хотели.

Как бы то ни было, я стал предметом особой озабоченности этих людей, да, именно предметом. Меня подозвали: «Du, komme! Du, komme!» Я подбежал и остановился перед ними. Речь шла обо мне. Сам по себе я не думал, что кто-то вытащит меня, чтобы обо мне поговорить. Думал, что я один из пяти сотен нашей команды, что среди всех этих мастеров нет ни единой души, в которой я явился бы с такой настойчивостью, чтобы можно было вот так подозвать меня. Наверное, свою роль сыграли очки. Меня вычислили, они уже не могли выбросить меня из своей головы; возможно, моя голова являлась там чаще, чем головы их иных немецких приятелей. Когда я буду попадаться им на глаза, они будут меня узнавать, отличать, когда меня не будет в цехе, они станут меня искать.

Бортлик дал свои указания. Оставил нас. «Komme», – сказал мне Плоскостопый. Komme и всё; я поплелся за ними. Мне просто подали знак, сказали тихо Komme, это было сказано мне, это пустило меня в ход. Я тащился за ними, еле передвигал ноги, следуя за Плоскостопым и этим типом в зеленой куртке. За несколько дней до этого я попытался было пробежаться, и мне показалось, что мои коленки вот-вот разлетятся на мелкие кусочки.

Когда мы пришли в другой цех, Плоскостопый указал мне на огромный лист дюраля, его надо было переклепать. Я никогда ничего не клепал, но рядом был товарищ, который знал это ремесло. Француз с востока. Он сказал мне, чтобы я посмотрел с переносной лампой, где испорченные заклепки, которые надо будет сбить и заменить.

Плоскостопый предупредил его, чтобы он следил, как я работаю, и ушел.

– Достал уже этот придурок, – сказал товарищ.

Я осматривал лист, светя переноской. Товарищ делал то же самое с другой стороны. При этом бурчал:

– Этот Плоскостопый – жирная корова. Член нацистской партии, строит из себя начальника. Меня он не трогает, я знаю это дело получше, чем он.

Мы искали плохие заклепки, а Плоскостопый ходил по цеху. Выпятив живот, он как будто вдыхал в себя весь завод. Сделав круг, вернулся к нам. Мы только больше склонились над дюралем. Он прошел мимо, ничего не сказав. Какое-то время можно было просто держать переноску, но долго так не могло продолжаться. Я сказал об этом товарищу. Тот ответил:

– Знаешь, тебе лучше ничего не делать, а то испортишь только, тебя будут бить, мне это надо? Меня он не тронет, я знаю свое дело, но он меня достает, все время торчит рядом.

Он говорил со мной, а сам продолжал сбивать заклепки, ловко орудуя молотком и пробойником. Потом вдруг сказал мне:

– Делай вид, что работаешь. Схожу в сортир. Не оплошай!

Плоскостопый видел, как он ушел. Я остался один на один с дюралевым листом. Немец медленно подошел ко мне, изогнувшись, полные руки болтались как будто отдельно от тела, задница была – эта жирная задница, которую следовало бы расклепать, пробить пробойником, содрать с нее шкуру и пинать, пинать, пинать, – оттопырена.

Он стоял рядом, его красные волосатые сильные руки упирались в дюралевый лист. Это красное лицо, эти жидкие желтые волосы; наклоняясь еще ниже над листом дюраля, я ощущал каждую косточку своей физиономии, словно со стороны видя натянутую на самые уши шапочку.

– Was machen?[37] – спросил он у меня.

Я показал ему лампу.

– Was?

Вне себя от негодования, он делал вид, что не понимает. Я ему снова показал лампу и дюралевый лист.

Бац! По башке; я даже не заметил. Еще раз! Опять по голове. Я выронил лампу. Еще раз! У меня зазвенело в ушах. Я пробовал защитить голову руками, но все равно получал по затылку, будто кувалдой. Плоскостопый остановился. Он был красный, могучий; он ржал:

– Arbeit, mein lieber Mann, Arbeit![38]

Началось. Меня вычислили. Вот что это значило. Тут ничего не поделаешь. Плоскостопый ушел, но я еще долго чувствовал его своей спиной. Вернулся товарищ, он все видел издали.

– Ну что, получил?

– Было дело.

– Твою мать, вот скотина. Я так и знал, когда тебя увидел.

Согнувшись над листом дюраля, я водил туда-сюда переноской. Товарищ, взяв в руки свой инструмент, ловко сбил одну заклепку. Потом наклонился ко мне.

– Они даже не понимают, кто мы такие, – сказал он мне тихо. – Если бы понимали, тряслись бы от страха. Они не понимают, что совсем скоро получат по своим тупым башкам; их же раздавят, понимаешь, раздавят. Шлеп, и нет больше никаких Плоскостопых.

Он уже не стучал. Упирался локтями в дюраль. Плоскостопый куда-то убрался.

– Знаешь, иногда все это вертится в голове, – продолжил он, – кажется, что она треснет. А главное, ничего не сделаешь, нужно держаться; я не собираюсь здесь подохнуть, чего не хочу, того не хочу, не здесь.

Он будто отбил последние слова.

За шумом компрессора слышались крики. Это орал немец-мастер, громила в коричневой шляпе. Это было недалеко от нас. Он избивал француза. У того уже все лицо было в крови, немец пинал его по спине. Через минуту остановился, как будто насытившись. Он был как две капли воды похож на Плоскостопого: лицо отличившегося человека. С минуту на нем еще лежал отпечаток того, что он только что совершил. Этот поступок, доставивший ему удовольствие, ставил его выше удела жалкого бригадира, которым он оставался. Это был гражданский акт. Избивая заключенных, он не боялся уронить себя в глазах тех, кто воздерживался от побоев. Их было немного, этих, кто нас били, они были героями. И если у них возникала тень сомнения, то лишь из-за того, что они, так сказать, отличились, выделились, ведь у них тоже была своя скромность, сдержанность.

Немец-мастер в коричневой шляпе подошел к женщинам, которые работали в цеху, и объяснил им, в чем дело. Он показывал им,