Род человеческий - Робер Антельм

состоявшей в основном из французов, русских, итальянцев и поляков, организация интернациональной солидарности если и была возможна, то только при наличии центра из нескольких политзаключенных, обладавших реальной властью в лагере. Но политические были лишены такой власти. Вот почему все как один замыкались на своей национальности, при этом поляки составляли самую привилегированную общину, поскольку многие из них прекрасно говорили по-немецки, имели больший опыт лагерной жизни и вдобавок ко всему получали посылки из дома; правда, это прекратилось после февральского наступления русских.

Получалось, что французов презирали больше всех, больше всех били; кроме того, они, как и итальянцы, были самыми слабыми. Мало того. Среди французов оказалось человек двадцать уголовников, пристроившихся при управлении лагерем. В самом деле, то, чего невозможно было добиться от старосты или капо путем требований, можно было обеспечить через взятки, подхалимаж, темные делишки, благодаря этакому своеобразному взаимопониманию между собой, которое, впрочем, могло в один миг вылиться в дикую неприязнь, после чего снова приобретало вид своеобразного сообщничества. Такова была среда уголовников.

Наперекор всем этим обстоятельствам, мы старались держаться вместе вокруг Жильбера. Сложились даже небольшие ячейки: добывались различные сведения, устанавливались связи, предпринимались определенные действия. Только старшие групп знали о роли, которую они должны были играть. Это объединение преследовало две цели: с одной стороны, важно было обеспечить защиту политических в случающихся стычках с уголовниками; с другой – необходимо было следить за ходом войны, чтобы подготовить совместное выступление в случае приближения союзников.

Это начинание потерпело крах. Объединенные усилия старосты и капо оказались эффективнее, не говоря уже о том, что нас подводила физическая немощь.

За Жильбером стали следить. Мы не получали точных сведений с фронта, а главное, когда, чуть позднее, с приближением союзников, встал вопрос об эвакуации, у нас не было никакой возможности узнать, каковы планы эсэсовцев и капо в отношении нас. За нами следили, без конца нас обыскивали, за нами шпионил дежурный Эт…, который донес старосте, что у нас есть карты Германии; словом, мы ничего не добились.

Те, кто падал от слабости на заводе, те, кто еле волочил свои отечные ноги, кто совсем не мог бегать и вечером, после двенадцатичасового рабочего дня, возвращался в барак с утренним куском хлеба в желудке, не могли требовать от себя слишком многого.

Тотальное угнетение и тотальное убожество рискуют принудить человека к одиночеству. Классовое сознание и чувство сплоченности выражают определенное здоровье, остающееся у угнетенных. Несмотря на некоторые проблески, у сознания политзаключенных были все шансы вылиться здесь в сознательное одиночество.

Но, даже оставаясь в одиночестве, сопротивление этого сознания продолжалось. Лишившись дружеского плеча других людей, постепенно лишаясь собственной плоти, каждый из нас хранил в себе жизнь, которую следовало защищать и желать.

Жильбера назначили старшим по блоку. Эт… предпочел оставить за собой пост дежурного. Поскольку староста уточнил, что за раздачу пищи отвечает дежурный. Впрочем, Жильбер не долго пробыл на своем посту.

Не успели мы обосноваться, как начались склоки. У дежурного была своя компания, свои дружки. Они хотели жрать, хотели иметь свой лишний котелок.

Как-то вечером после раздачи супа (в обед прямо на заводе давали только жижу) дежурный утащил в свой угол целое ведро с добавкой да еще порции Nachtschichten (ночных рабочих). Пришло время его дружков.

Мы видели, как все они прошли туда со своими котелками.

– Ну вот, опять за старое, опять те же самые.

Тут же образовалась целая группа недовольных; из прохода, через щели в стенках они заглядывали в каморку дежурного; ведро было открыто.

– Это для кого суп? Это же наша добавка, давайте раздавайте! – потребовал кто-то.

– Достали уже со своей дисциплиной, лучше бы давали побольше пожрать.

Заключенные наблюдали за тем, что происходит в каморке дежурного; они видели, как он пожирает второй котелок, в котором была одна гуща с кусками картошки. Потом он протянул полкотелка тому, чья морда спускалась с матраца в каморке. Жильбер наконец вышел, теперь мог зайти кто-нибудь еще. Суп был в ходу; как всегда, были те, кто с супом, и те, кто без супа, глаза последних вылезали из орбит, когда они видели, как котелок с супом ходил по рукам. Ведро пустело на глазах. Кое-кто все еще смотрел сквозь щели каморки. Они остались без супа. Желудок сводило, когда они видели полый котелок. Когда смотреть на это не было никаких сил, они уходили к двери; там стояло пустое ведро. Встав на карачки, они одной рукой цеплялись за ведро, чтобы другой не мог его забрать, и выскребали его днище и стенки пальцами другой руки, которые тут же вылизывали. Под конец ведро блестело как новое.

Потом они бродили по проходу. Они дожидались, как и я, возвращения Деде, молодого француза-политического, который работал на кухне и иногда приносил для своих товарищей немного картошки и соли. Нас было четверо или пятеро, мы топтались у входа, не заговаривая друг с другом, но каждый из нас дожидался одного и того же. Когда входил Деде, мы сразу ощупывали глазами его карманы, обступали его. Сначала просто спрашивали, как дела, а потом, изнемогая, просто ждали. В темноте не было видно, что он делает. А он на ощупь отыскивал карман того, кто стоял поближе, тот, в свою очередь, ловил руку Деде. Есть! Картофелина, еще одна, еще! Картофелины по одной отправлялись в карманы встречавших.

На сегодня мы свободны от своих наваждений, карманы набиты картошкой, руки радостно сжимают ее, на сегодня не исключается будущее.

Но иной раз ничего не было. Тогда мы продолжали бродить по проходу. Затем шли помочиться. Когда удавалось окончательно смириться, шли спать.

Возле печки всегда небольшое скопление народа. На крышке кто-то поджаривал хлеб, припасенный с утра, кусочки брюквы, картофельные кружочки. Те, у кого ничего этого не было, смотрели, как товарищи ставят свое съестное на печь и снимают его с нее. Смотрели, как перед ними дефилируют целые ряды картофельных кружков, ломтиков, связок; им же ничего не перепадало.

– Ты чего, это моя картошка!

Кто-то увел кружок картошки из-под носа у протестующего.

– Что ты несешь! – отвечает тот, кто подцепил картофелину, и смеется.

– Говорю тебе, это моя картошка!

– Да это я две минуты назад положил этот кружок!

Картофелину подцепил убийца.

У него мрачный вид, черные, глубоко посаженные глаза и огромные узловатые ручища.

Протестовал Андре, студент, он уже едва ходил. Убийца знал, кого выбирал.

– Все равно отдашь, – пытался стоять на своем Андре.

– Отстань!

Все кругом молчали; картофельные кружки не шибко отличались друг от друга. Убийца посмеивался.

– Ты уже не первый