Род человеческий - Робер Антельм

быстро выучил бы необходимый минимум по-немецки, мог бы занять этот пост. Но Пауль не собирался вести себя как политзаключенный. Он отказал Жильберу. Мало того что староста потворствовал уголовникам (Эт… спал с Паулем), политические вообще не могли найти никакой поддержки у этого ревностного прислужника эсэсовцев.

Таким образом, староста лагеря, то есть заключенный, который стоял выше капо и отвечал перед эсэсовцами за всю организацию и ход жизни в лагере, плясал под дудку уголовников. Уже в силу этого наше положение в лагере было более чем незавидным.

В самом деле, Эт… через Жильбера знал, что мы были против его назначения, а также знал, что против него все политические команды. То есть его задача в разговорах со старостой сводилась к тому, чтобы дискредитировать нас в его глазах, порочить заключенных или просто доносить на них: важнее всего для него было сохранить собственное положение, а также положение тех, кто увивался вокруг него. Со старостой было совершенно бесполезно что-то обсуждать или что-то предпринимать; если даже Жильберу удавалось переговорить с ним наедине и попытаться его убедить – посредством критики порядка, установленного дежурным по бараку, – в необходимости перестройки нашего быта, мы прекрасно знали, что уже сегодня вечером благодаря вмешательству Эт… даже такая малость должна была пойти прахом, а Пауль наутро будет лишь еще более безразличным, а позднее и более нетерпимым.

Итак, если дела нашей команды приняли такой оборот, который обнаруживается из этого повествования, если все в ней радикально отличалось от того, что имело место, например, в Бухенвальде, то главной причиной тому было отношение к нам старосты лагеря. Но были и другие причины.

У переводчика работа «не бей лежачего», он не вкалывает, как другие. Но переводчик переводчику рознь. Люсьен переводил нам приказы эсэсовцев и капо, но при переводе он отдавал их от собственного лица. Он не просто повторял на французском языке то, что они говорили по-немецки; он изловчился стать франкоязычным пособником тех, кто отдавал команды на немецком языке. Он был переводчиком капо и эсэсовцев, а не заключенных. Отсюда лишние котелки супа, темные делишки, братание с Фрицем, уважение блокфюрера.

Жильбер – и в соборе, и на заводе – был переводчиком заключенных, то есть он использовал немецкий язык для того, чтобы нейтрализовать эсэсовцев, капо, мастеров. Он наловчился разрешать конфликты между нами и мастерами, но ему также хватало мужества оправдывать или даже извинять нас перед эсэсовцами. Он исполнял свою роль политического заключенного, предупреждал, покрывал товарищей. То есть для него роль переводчика предполагала не только теплое местечко, но и дополнительный риск. Ибо, действуя таким образом, он стал врагом капо.

Когда мы прибыли в Гандерсхайм, капо еще носили полосатую форму. Они были нашими начальниками, но еще не полностью выделились из общей массы.

Для немецких уголовников роль капо – которая для политзаключенного предполагала прежде всего ответственность за других заключенных, подобно тому как Жильбер отвечал за своих товарищей, – сводилась к задаче выйти из рядов заключенных, получить возможность поживиться за счет их рациона, самим стать, оставаясь в лагере, людьми другой породы, в корне отличной от заключенных, приобрести, пользуясь доверием эсэсовцев, абсолютную власть. Поэтому между нами и ними нужен был разрыв. Побои призваны были этот разрыв создать.

Дело в том, что набрасываться на массу было куда легче, чем избивать отдельных доходяг. Раздача хлеба предоставляла капо наилучшую возможность проявить себя.

Каждое утро без четверти пять в маленьком дворе перед собором нас собиралось человек пятьсот перед раздачей хлеба. В этом крохотном пространстве теснились французы, русские, итальянцы, мы топтались на месте, толкались, давили друг друга, наваливаясь то на колючую проволоку, то на стенку кухонного блока. Все это продолжалось три четверти часа, несмотря на дождь или снег; толпа то гудела, то замирала, когда часовой на вышке наводил на нас пулемет или когда прибегал капо с дубинкой из жесткой резины.

Всего этого можно было бы избежать, если бы от каждого десятка заключенных подходил один и забирал порции на всех. В очереди было бы всего пятьдесят человек. Мы этого и добивались от старосты и капо. Но старосте было плевать на все это. А вот капо только того и надо было. Им надо было, чтобы царил беспорядок, – тогда становилось ясно, насколько нужны и важны капо. В крайнем случае беспорядок не грех было спровоцировать. И вот когда капо восстанавливал порядок, он противопоставлял себя общей массе, господствовал над ней, становился другим человеком в отличие от всех тех, на кого сыпались удары его дубинки. Так что была своя правда в том, что он ест не как все, одет не как все, что к нему иначе относятся эсэсовцы и мало-помалу его реабилитируют.

Капо били нас не потому, что была нарушена дисциплина. Наоборот, капо чего только ни делали, чтобы опорочить само понятие дисциплины – которую нам хотелось во что бы то ни стало установить, – поскольку последняя лишила бы смысла само их существование или по меньшей мере воспрепятствовала бы тому, чтобы они стали полубогами лагеря. Для них это было жизненной необходимостью – бить нас и тем самым сохранять позиции, которые они хотели занимать. Для них было жизненно важно, чтобы мы полностью погрязли в своем презренном уделе. Вот почему всякое предложение по улучшению организации жизни в лагере систематически отвергалось и старостой, и капо, ибо они были призваны свести в нас на нет всякую волю к коллективной организации, заставить нас деградировать. Вот почему здесь царили презрение и побои.

Нас полностью изолировали. Среди политических только Жильбер мог как-то помочь товарищам, но он мог сделать это лишь на заводе, в переговорах с мастерами, и это не могло слишком долго продолжаться.

Здесь было невозможно то, что имело место в лагерях, где управление находилось в руках политических.

Здесь было невозможно добиться, чтобы ослабевшим товарищам давали чуть больше еды. Невозможно было освободить их от слишком тяжелых работ. Невозможно было воспользоваться медсанчастью и Schonungen[36] с тем, чтобы дать им передохнуть, как в других лагерях. Если что-то и было для нас возможно, так это организация всеобщей сплоченности, способной обеспечить отдельные и кратковременные исключения из установленных правил. Но угнетение и беспомощность достигали такого масштаба, что даже среди политических само понятие солидарности оказывалось под угрозой. Сплоченность оставалась, но только в группах из трех-четырех товарищей. Для самой организации, для того, чтобы вообще об этом думать, необходимы были время и силы. Но мы все работали с шести утра до шести вечера. В нашей команде,