Род человеческий - Робер Антельм

на законы других. Жаке зарабатывал на хлеб своими руками. Они презирали друг друга. Компромисса быть не могло, равно как и никакой близости. Феликс порой думал о каком-то встречном движении, но никто не мог пойти ему навстречу. Вот почему ему не оставалось ничего, как провоцировать других, те ставили его на место, и каждый в конечном счете оставался при своем.

Феликс был крепким парнем, он не был доносчиком. Я часто с ним разговаривал. Он точно знал, что если вернется, то снова будет тем, кем он был раньше, – бандитом. Но не зря же человек говорил с фрайером. Говорили мы о войне. И человек, и фрайер ждали Освобождения. Фрайер объяснял человеку, как все могло произойти: самолеты, танки, парашютисты и т. п. Некоторые вещи человеку давались с большим трудом: «А сколько километров от Арнхайма до нас?», «Сколько от Кёльна до нас?». Он задумывался, будто ребенок над арифметической задачкой, путался. Для него это было в самом деле трудно. Он терялся и поэтому злился.

Феликсу уже доводилось сидеть, но это было не одно и то же. В камере было тошно, он мерил ее своими шагами, считал дни, упущенные возможности, но жрать ему давали, он прекрасно знал, что в такой-то день, в такой-то час он будет на воле, за воротами. Он не был пропавшим; о нем говорили дружки, говорили с серьезностью тех, кто рискует ради одного из своих, который отсиживает за всех: «Феликс в тюряге». Там все было просто. Тюрьма не превращала тебя в другого человека, в ней все были такими. Здесь же кого только не было, а главное – здесь были честные люди. На воле ему не было никакого дела до войны. Война – это цифры, география, он этого не понимал. «А где этот Кёльн?». «А где этот Краков?»; «Сколько солдат в бронетанковой дивизии?»; «А сколько самолетов у этих американцев?». Он пытался понять, что происходит, как проходила эта война, ведь он волей-неволей стал ее жертвой.

Стоило ему пожрать, и Феликс погружался в размышления. Он оставался самим собой, сложившимся человеком, но все же ощущал что-то новое в себе, что-то такое, что выходило за прежние рамки. Он был вовлечен в авантюру, завершение которой было далеко не очевидно, оказался вместе с людьми, которые совершенно не походили на него. В глубине души он был, конечно, напуган, но в то же время немного гордился собой, гордился тем, что оказался жертвой этой войны вместе с другими людьми. Он делил свою жизнь с чокнутыми – с теми, кого волнуют судьбы мира.

Когда Феликс уставал ломать голову над тем, когда же наступит Освобождение, он тяжело вздыхал и вспоминал времена, когда жил королем. Его все знали, у него были женщины; он смачно описывал былые попойки: он сидит во главе стола с сигарой в зубах. Честные при этом недовольно морщились, другие слушали и помалкивали; он представлял для них угрозу, пробуждая в их душах минувшие искушения. Феликс растягивал слова и закатывал глаза.

Его скинули с королевского трона, но прочие уголовники, за исключением Чарли, который был агентом гестапо, испытывали к нему определенное уважение.

Феликс все время ругался. Когда народ собирался возле печки, он ругал Жильбера. Все хотели есть. «Вы посмотрите, что́ они жрут. Ладно, вы все тут фрайера, но со мной это не пройдет!» Все молчали, но эта ругань начиналась, когда кто-нибудь видел, как другой ест. Всех изводило желание кого-нибудь обругать, оскорбить. Если кто-то вступался и говорил, что все не так, что Жильбер не набивает себе брюха за наш счет, что на заводе он всегда защищает товарищей, у которых нелады с немцами, его слова не находили отклика, падали в пустоту. Клевета была сильнее истины, всем было легче так думать. Когда у тебя пустой желудок, его надо чем-то заполнить, так почему бы не заполнить его ненавистью? Только ненависть и брань могли отвлечь от голода. Повод для брани или ненависти искали с тем же неистовством, с которым выискивали в очистках кусок картошки. Мы были одержимыми.

В этот вечер у печки собрались те, кому, кроме вечернего супа, ничего не перепало. Котелок был пуст, смотри не смотри, он пуст. Можно было сходить на вход, на раздачу, но там тоже ничего не осталось, ведра стояли пустые, вылизанные. Можно было пойти на улицу, но там тоже ничего не было, один снег. Возле колючей проволоки стоял кухонный блок, вот там было что поесть.

Но блок запирали. Вечерами там допоздна засиживались повара и кухонные рабочие. Когда кто-нибудь из них выходил, дверь изнутри запирали на ключ. На кухне сидел Люсьен; он там жрал. Когда он возвращался в барак, рожа у него была красная. Он вообще был мордастый, как все зэки, работавшие на кухне; это было нормально. Мы смотрели, как эти типы, которым не хотелось есть, спокойно ложатся спать с полными животами. Когда мы ходили помочиться, то, возвращаясь, всегда смотрели на небо, а потом на кухонный блок.

Сегодня придется ложиться вот так, натощак, завтра тоже, внутри у тебя будто работает помпа, она качает и качает, выкачивает из тебя всё, вплоть до взгляда. Когда сжимаешь кулаки, внутри пустота, ощущаешь только косточки пальцев. Сжимаешь челюсть, опять сплошь кости, нечего жевать, молоть, глотать, нет ни соринки, ни былинки, которую можно было бы положить на зуб. Я жую, жую, но жую я самого себя, это не жуется. Я тот, кто жует, но где то, что можно жевать, то, что можно съесть? Где оно существует? Как поесть? Как поесть, когда нечего есть? Значит, когда нечего есть, на самом деле нет ничего? Вполне возможно, что на самом деле ничего нет. Да, именно так: ничего нет. Ладно, хватит колобродить. Спокойствие. Завтра утром будет хлеб, значит, это не навсегда ничего нет; нужно успокоиться. Но сейчас это так, а не иначе, ничего нет и надо с этим смириться.

Мне не создать того, что можно съесть. Вот оно бессилие. Вот оно одиночество, я не могу один обеспечить свою жизнь. Не могу ничего поделать, и в этом безделье тело развивает бурную деятельность по износу себя. Я ощущаю, что оно кусками отпадает от меня, но не могу этому помешать, моя плоть исчезает на глазах, меняется оболочка, тело от меня ускользает.

Как-то утром на заводе меня подозвал мастер Бортлик. Рядом стояли два других мастера. Один был высокий, худой, с бледным нездоровым лицом, на нем была темно-зеленая куртка; второй – толстый коротышка, краснощекий блондин, у него