Род человеческий - Робер Антельм

Свет в блоке уже потушили. Когда я добрался до своего матраца, ко мне подсел Франсис, он был из Ниццы, маленький, худой, темноволосый. Бо́льшую часть этих холодов он перенес на улице, работая в подсобной команде. С семи утра до пяти вечера он долбил ледяную землю.

Говорил он тихо. Какие новости? Новости, конечно, радовали. Да, русские наступали на севере, союзники предприняли крупное контрнаступление. На этот раз, может, и правда.

Да, необходимо, чтобы все побыстрее кончилось, долго мы не могли протянуть. Мы слабели, опускались все ниже. Вчера один из наших припрятал котелок с супом на утро. Суп застыл; ночью видели, как кто-то потянулся к котелку и зачерпнул прямо рукой. Наутро в котелке был виден след этой руки. Надо, чтобы все побыстрее кончилось. С тех пор как мы в Германии, никто из нас не получил ни единой посылки, ни куска сахара, не поел путной еды. Ссадины гноились; на заводе часто случались голодные обмороки. Тела слабели, голоса тоже. Франсис говорил очень тихо, его лицо будто окаменело из-за того, что он все время на холоде. На улице минус двадцать, всю зиму на холоде, с краюхой хлеба на завтрак, черпаком баланды на обед, и так до самого ужина. Этот режим, этот рацион запечатлелись у него на лице.

Открылась дверь, засветился фонарь, капо делал ночной обход. Франсис прилег. Капо подошел вплотную к кроватям и прошелся по ним фонарем, блок спал, капо вышел.

Франсис вернулся к моему матрацу. Остальные спали. В темноте желтел маленький ночник, прикрепленный к спинке одной из коек. Франсису вздумалось вспомнить море. Я был против. Язык – это колдовство. Когда тело гниет на глазах, слова море, вода, солнце вызывают дрожь, удушье. Внимая этим словам, внимая имени М…, рискуешь больше не подняться, рискуешь лишиться желания сделать хоть шаг, встать и пойти. Мы избегали таких разговоров, точнее, приберегали их на крайний случай, как последний запас. Мне было ясно, что Франсис, худой и безобразный Франсис, который ничем не отличался от меня, способен заворожить себя и меня такими словами. Вот почему надо было поостеречься. Надо было приберечь эту способность стать себе колдуном, приберечь ее на крайний случай, когда и тело, и воля перестанут тебя слушаться, когда станет окончательно ясно, что нам больше не видать моря. Пока будущее оставалось возможным, необходимо было молчать.

На лице выступил пот. Сказывались удары по голове. Настоящий жар; если он продержится, буду спать в санчасти, там спокойнее; но мое тело оказалось не в состоянии удержать этот жар.

* * *

Только что начали раздачу, и я только что вернулся в спальный блок.

– Хлеб! У меня украли хлеб! – закричал один заключенный.

Он обезумел, причитал: «Хлеб, мой хлеб!» Он так и стоял, опустив руки. «Он был тут, я положил его на матрац». Он повторял эти слова и стоял перед своей кроватью. По блоку прокатился гул возмущения. «Вот гады, таких вешать мало, надо же, воровать хлеб!» и т. п.

Тут же организовали обыск: хлеб сразу нашли, кусок лежал нетронутым под матрацем одной из коек; своровавший не успел спрятать его подальше, сам он стоял перед кроватью, сжав в руке кусок хлеба. Это был молодой деревенский парень, лет двадцати: большеголовый, лопоухий. Еще до того, как его стали допрашивать, он протянул кусок и стал твердить:

– Это в первый раз, в первый раз. Возьмите свой хлеб! Возьмите! – Он впервые украл, это не так страшно.

На крики прибежал испанец, старший по блоку.

– Кто ему выдаст двадцать пять горячих? – обратился он к окружающим.

Все молчали. Парень стоял и ждал, побоев он не боялся, он вообще потерял голову.

– Так что, никто не хочет? – повторил испанец. Феликс осклабился: «Тут что, мужиков нет?»

Все вокруг запротестовали:

– Это же мальчишка, будет с него.

– Давайте, я всыплю! – сказал тут П…, уголовник, промышлявший вместе с убийцей.

Уголовник собирался законно помахать дубинкой под одобряющим взором старшего по блоку, который тоже не был политическим, каждый день жрал мясо и несколько паек хлеба.

– Кто желает полюбоваться, идемте с нами, – сказал старший по блоку.

Он пошел в проход, за ним следом П… и этот парень. К ним присоединились несколько зэков.

Через несколько минут послышались удары, но криков не было. Никто особенно и не прислушивался. Потом появился П…, он посмеивался, за ним шел крестьянин, весь красный, он тоже пытался улыбнуться. Словно бы оправдываясь за то, что не кричал, сказал, что П… бил не больно.

Перекличка приблизила конец сцены. Все пошли на завод, а те, у кого было освобождение, вернулись в блок.

Позднее пришли с кухни и попросили несколько человек в помощь. Такой шанс нельзя было упустить. В этот раз надо было перебирать горох.

Через распахнутую дверь мы вошли на кухню и сразу как-то оробели. Слева стоял целый таз картошки. К нему нам запретили даже приближаться. Шеф-повар, поляк, сказал, чтобы мы не подходили и к кастрюлям. Перед большим столом, на котором лежали мясо и хлеб, стоял Люсьен, рядом помощник повара разделывал мясо. Сюда нам тоже нельзя было подходить. Из огромной бочки мы набрали котелками горох и уселись вокруг небольшого стола. Высыпали горох и начали перебирать. Мы сидели по разные стороны стола: итальянцы, русские, французы и немец-евангелист.

За нашими спинами крутились Люсьен и лагер-полицай[46], они наблюдали за нашей работой. Мы перебирали, а когда Люсьен и полицай отходили, бросали в рот самые крупные горошины. Правда, был риск, что не успеешь прожевать до того, как они вернутся: Люсьен и полицай следили, не жуем ли мы. Мой сосед слева сразу получил по голове: полицай заметил, что он жевал. Кто-то еще получил по голове: полицай не останавливался, ходил у нас за спинами и бил по голове. Мы условились, что те, кто сидит напротив, будут сигнализировать в случае чего, и опять начали таскать горох из кучи. Челюсти работали и замирали, работали и замирали.

А немец-евангелист не жевал.

До того как мы закончили, мне удалось спрятать несколько горстей гороха в котелке, который я заставил другими пустыми котелками. На выходе нас обыскали, но котелки, связанные обоймой, не стали осматривать. Кроме меня, еще кто-то провернул такой фокус. Но он поторопился сварить суп. Едва вернувшись в блок, он набрал в большую миску воды, бросил туда свой горох и поставил на печку. По блоку пошел сильный запах варившегося гороха. Фриц, который сразу заподозрил, что нам удалось стащить горох, влетел в блок и подбежал прямо к печке. Он