Род человеческий - Робер Антельм

– Че у тибя?

– Горло болит.

Фельдшер протягивает градусник.

– Все они болеют. Не хотят работать, вот и всё. Че, забили, что в концлагире.

– Да знаю я, – отвечает француз. – Горло болит.

– Горло болит. Да я тоже болин, но работаю.

Француз молчит. Если хочешь получить освобождение, лучше не злить здесь никого.

– Верешь в Присвятую Деву? – вдруг спрашивает испанец.

– Это мое дело, – отвечает француз.

Итальянец-дневальный все так же улыбается, фельдшер призывает его в свидетели:

– Верешь, то помолесь Деве, ты же болеешь.

Смеется. Француз молчит.

Держит градусник под мышкой, боится пошевелиться.

– Ти здесь за черний ринок? – спрашивает испанец с хитрым вызовом.

– Нет, – сухо отвечает француз.

– Они вси тут политические, – смеется фельдшер.

Итальянец-дневальный согласно кивает.

– Я политический, – тихо говорит француз, стараясь не пошевелиться, как будто самому себе.

– Да, с такой-то мордой? – смеется испанец.

– Какая есть, – отвечает француз и вытаскивает градусник.

У него высокая температура.

– Повизло тибе, – произносит испанец, посмотрев на градусник.

Француз идет ложиться в санчасть.

За стенкой находится палата, в три ряда стоят койки. Посередине гудит печка, тихо, тепло. За дверями санчасти жизнь лагеря смягчается.

Иногда в палату заходит эсэсовец. Он обходит кровати и, когда замечает слишком бледную физиономию, спрашивает у фельдшера, что с этим больным. Как правило, тот сам толком не знает. Тогда эсэсовец вместе с фельдшером разглядывают слишком худую физиономию лежащего, фельдшер его как будто впервые видит. Эсэсовец тихо и как-то грустно говорит: «Scheisse». Фельдшер согласно кивает.

Лежащий пристально смотрит на них с кровати, во взгляде умирающего нет ни страха, ни тревоги.

Фельдшеру нет до него никакого дела. Когда в палате эсэсовец, ему страшно, глаза так и бегают. Он боится. Главное, чтобы эсэсовец ничего такого не заметил, главное, чтобы все прошло гладко. Главное, чтобы они были просто худыми. И еще одно: чтобы список освобожденных был не очень длинным. «Да я больши болин, надо, чтоби все работали».

Иногда эсэсовец шутит, смеется вместе с фельдшером. А ведь испанец, прежде чем попасть сюда, был бит эсэсовцами. Теперь он в белом халате, спит в теплой палате, не ходит на перекличку. Ест, весь розовый.

В таких условиях легко забываешь, что сам когда-то клянчил освобождение, что и по тебе когда-то бегали вши.

Испанец-фельдшер быстро вошел в число достойных представителей лагерной аристократии. Отличительной чертой этой – как и всякой другой – аристократии было презрение. Она складывалась на наших глазах, эта аристократия, благодаря теплу, удобствам, съестному. Но главное для них – презирать, а потом и ненавидеть тех, кто худосочен и едва влачит свое тело с прогнившей кровью, кого вынудили являть собой человека в таком образе, который становится неисчерпаемым источником отвращения и ненависти.

Презрение аристократов к заключенным является классовым феноменом в зачаточном состоянии в том смысле, что класс формируется и проявляется через общность ситуаций, подлежащих защите; это презрение не достигало высочайшего уровня презрения эсэсовцев, поскольку этим новоявленным аристократам необходимо было бороться за свои привилегии. Бороться – значит заставлять работать других, шпионить, а также отказывать заключенным в освобождении от работ. Презрение давало о себе знать только задним числом, в виде оправдания такой борьбы; оно могло подменить собой ненависть, играть роль ненависти к сопернику или возможному недоброхоту лишь в той мере, в какой битва за место под солнцем была уже выиграна, а сложившаяся ситуация приобретала необратимый характер. Таким, к примеру, был случай Пауля, старосты лагеря.

Фельдшеру было далеко до необратимого спокойствия этого презрения. Его изводили эсэсовцы; положение лагерного врача служило ему, конечно, убежищем, но ему приходилось, чего, как правило, избегали обыкновенные заключенные, постоянно иметь дело с эсэсовцами. Он входил в состав лагерного аппарата, был задействован в нем персонально, был у всех на виду – именно это его и изводило. Его теплое местечко оборачивалось западней, из которой он мог вырваться не иначе как отказывая заключенным в освобождении от работ, третируя товарищей, что замыкало его в порочный круг ненависти и презрения.

Кроме того, он зачарован логикой и механикой эсэсовцев. Теперь ему даже в голову не приходит ловчить. Эсэсовцы терроризирую его, но это успокаивает его совесть: он чувствует себя винтиком громадного аппарата по уничтожению, понимает, что находится в самом сердце непреложности, каковая, по его разумению, только усугубляется, ужесточается. Вот почему он все время твердил: «Вы не понимаете, что такое концентрационный лагерь!» Он не лицемерит, напротив, прекрасно понимает, что выражает саму мораль, так сказать, лагерной жизни, которая его терроризирует и к которой он причастен в виде всегда возможной жертвы. Он «жертва», когда отправляет старого итальянца на работы; он «жертва», когда грозит Жаку отправить его обратно в Бухенвальд.

Но товарищу, которому фельдшер не дает освобождения от работы, нет дела до того, жертва он или не жертва, вот почему он злится. Вот почему фельдшер изводит заключенного на приеме и, изводя товарища, видит, что тот худ, грязен. Это новое знание утверждает его в злобе.

Однако он не вполне верит в свой гнев, не вполне верит в то, что это он так говорит с товарищем, ему думается, что в нем говорит лагерный человек – запуганный угнетатель. Эта вторая, заимствованная натура скрывает от него его собственный страх, его собственное ничтожество; она даже может казаться ему отвратительной (но он-то думает, что он не такой), тем не менее она для него соблазнительна (дескать, он силен).

Есть здесь еще кое-что, и это, возможно, самое главное. Страх, в котором он живет, заставляет жить будто во сне. Подобно тому как в Бухенвальде некоторые немцы буквально с ума сходили, говоря только о крематории, испанец-фельдшер обнаруживает свой психоз в разговорах о крови. Он говорит «крофь», и его глаза начинают бегать, почти выходят из орбит, он улыбается, скалится.

«К… умирает», – сказали мне. Он лежит в санчасти чуть больше недели.

К… был учителем начальных классов. В лагере находился один из его друзей, который очень хорошо знал его во Франции. Здесь же он не верил своим глазам. «К… был крепким бойцом», – сказал он мне как-то. Я же видел перед собой сгорбленного человека со слабеющим голосом, едва поспевавшего за остальными.

Я пошел в санчасть повидать К… Стояла ночь. Я пересек пустынную площадь, прошел мимо барака старосты; оттуда доносились звуки радио. Прошел вдоль барака. Справа, на холме, угадывалась темная масса леса. Барак русских и барак поляков казались громадными черными ульями, поставленными на грязную землю; чуть дальше, на холме, высился еще один улей – барак эсэсовцев.

В это время все сидели