Род человеческий - Робер Антельм

ним, ничего о нем не знают. Немец как немец. Гражданский. Прекращают разговаривать, только что-то пилят своими напильниками. Рейнец подошел и встал прямо перед ними. Товарищи искоса на него посматривают, немец как немец. Он оглядывает их, как нас тогда, на складе: с ног до головы, ничего не пропуская – ни рук, орудующих над тисками, ни полосатой робы, ни коричневых курток. Два товарища выжидают, что он скажет. Как обычно, они воплощают собой зло, как обычно, виноваты. Они не могут повернуться к нему, посмотреть ему в глаза. У них за спиной стоит мастер, взгляд которого заключает в себе угрозу, только возрастающую с течением времени. Следовало бы, чтобы он им тихо сказал: Egal или Langsam[48]. Тогда они повернулись бы к нему, увидели бы друг друга. Но рейнец даже не думает об этом, ничего не говорит, а просто смотрит. Похоже, сегодня он забыл, что невозможно угадать, что́ мы собой представляем, что сам он лишь кажется угрожающим. Постояв, рейнец продолжает свою прогулку. По тому, как он отошел от них, по той неторопливости, с которой он пошел дальше, два товарища могли бы понять, что между ними и рейнцем осталось нечто неясное. Опасность улетучилась странным образом. Спины разогнулись, плечи выпрямились куда свободнее, чем если бы мимо проходил Плоскостопый или директор. Как будто товарищи поняли, что страх, который они только что испытали, был лишь наполовину оправданным. Но все это остается весьма расплывчатым. Гражданский пиджак и шляпа слишком давно считаются знаками опасности.

Недавно я издали наблюдал за ящиком для пищевых отходов, стоявшим рядом со столовой эсэсовцев. Я уже решил было рискнуть, как вдруг заметил какого-то типа в черной куртке, который бродил рядом с бараком. Я плохо видел, кто это. Может, гражданский, может, один из этих поляков, которым было необязательно носить полосатую робу. Наконец я разглядел на его спине суриковый крест и решил пойти.

Здесь не приходится ждать ничего хорошего от человека в гражданской куртке, на которой нет красного круга. Надо, чтобы он как-то проявил себя. Здесь человеческое не может безмолвствовать.

Среди поляков есть такие, которые явно боятся русского наступления. Им хотелось бы, чтобы армии, идущие с Запада, двигались немного быстрее. Когда товарищи спрашивают у них, правда ли, что Красная армия прошла Франкфурт-на-Одере, они пожимают плечами, улыбаются. Говорят, что все это затянется еще на полгода. Товарищи облаивают их за это и называют «фрицами».

Русские, напротив, отвечают так, как всех устраивает. Их похлопывают по плечам со словами: «Gut, Rusky! Gut, Rusky!» Они отвечают: «Ja, ja!» – и смеются. Товарищи отходят от них ободренные.

Я прохожу мимо одного заключенного, который стоит перед верстаком, уткнувшись в тиски. Не оборачиваясь, спрашивает сквозь зубы: «Что новенького?» Никому нет дела до того, что все новенькое уже давно устарело. Ему хочется услышать то, что он неоднократно слышал. «Они точно в шестидесяти километрах от Берлина?»

– Да, точно.

– Кто тебе сказал?

Никогда не стоит расспрашивать об источниках информации.

– Да все говорят, чего там!

Он топчется на месте и повторяет свой вопрос:

– Точно так?

– Точно.

Он тоже говорит да, покачав головой. Тем самым успокаивает себя. Он впитывает в себя эту новость или эту небылицу, медленно проглатывая ее.

Тут подходит еще один. Нас уже трое. Посередине тот, что стоит перед тисками, мы по бокам, в руке каждого по железяке. Мы показываем их друг другу, берем в руки молотки, постукиваем, все ниже опуская головы, и тихо переговариваемся. Тот, что стоит за своим верстаком, понимает, что нас уже трое. Это опасно; он быстро осматривается, не зная, на что решиться.

– Ладно, хватит тут стоять, а то получим по полной! – говорит наконец он.

Но все же хочет узнать свое:

– Это правда, что они в шестидесяти километрах от Берлина? – спрашивает он у того, кто подошел позже.

– Да нет… в общем, точно неизвестно.

Я спрашиваю:

– Откуда ты знаешь?

– Я видел немецкую сводку.

Товарищ у верстака, засомневавшийся еще при разговоре со мной, ставит знатока на место:

– Так они же опаздывают на тридцать шесть часов, твои сводки!

– Теперь я верю только сводкам! – отрезает товарищ.

Товарищ у верстака молчит, раздумывает, потом бросает мне:

– Это ведь ты сказал, что они в шестидесяти километрах от Берлина?

– Я сказал, да все знают. Только об этом и говорят.

Любитель сводок пожимает плечами, товарищ у верстака приходит в отчаяние:

– Вот дерьмо, не знаешь, кому верить!

Молчим, ничего никому не докажешь.

Тут появляется еще один, четвертый, у него возбужденный вид, он бросает на ходу:

– Они в шестидесяти километрах от Берлина!

Товарищ у верстака, словно очнувшись, спрашивает вдогонку:

– Кто тебе сказал?

Но говоривший уже далеко.

– Это я ему сказал, – говорю я.

Товарищ у верстака замолкает. Новость или вранье крутятся у него в голове. Этот круг не разорвать. «Кто тебе сказал? Кто тебе сказал?» Если я ему скажу, что мне сказал один поляк или русский, он снова спросит: «Откуда они знают?» А если я скажу, что им сказал один гражданский со склада, он спросит: «Это который слушает радио?» Или: «А они вообще понимают по-немецки?» Если я его успокою, любитель сводок все равно все будет отрицать. Товарищу у верстака самому хотелось бы все узнать, услышать, увидеть. Ему хотелось бы, чтобы кто-нибудь, какой-нибудь верный товарищ, которому действительно можно верить, прочел бы ему на немецком языке, в немецкой газете, немецкое сообщение, набранное готическим шрифтом, которое тут же перевел бы, водя пальцем по каждой строке, по каждому слову, букве: «Мы в жопе, войне конец».

Вчера этим товарищем у верстака был я, в скором времени – тоже буду я.

В спальном блоке мы сегодня вечером поели картошки. Свет еле брезжит; я сижу на кровати Франсиса, рядом с ним. Упершись локтями в колени, держу в руках пустой котелок; Франсис тоже. У него на голове маленький чепчик. Он с ним не расстается. На скулах черная щетина, все лицо – сплошные углы. Его мучает голод, но это обычное дело по вечерам: картошка заканчивается, мы режем все более тонкие кружки, их все меньше и меньше, потом вдруг всё, больше не осталось.

Запах жареной картошки идет из каморки старшего по блоку и дневальных; запах и смех просачиваются сквозь тонкую перегородку и проникают в блок, наполненный пустыми котелками. Мы различаем и слова; они говорят то ли о женщинах, то ли о похлебке: «Она была ничего…», «Полный котелок…», «Мы зашли в номер…», «Такая горячая…». Слова, смех, шуточки падают в пустые котелки, цепляются