Род человеческий - Робер Антельм

Иной раз он так и лежал, потягивался, все более заботливо прикрывая свое сокровище, поглаживая ноги. Иногда он обхватывал его обеими руками и поглядывал вокруг.

Маленький Кс… спал недалеко от Феликса.

Когда Феликс выставлял так свои ляжки и свое хозяйство, когда ласково поглаживал их, он поглядывал чаще всего в сторону Кс…. Иногда зевал. Среди нас никто больше не зевал.

Ночью, когда мы ходили мочиться, нам доводилось видеть Феликса с его открытыми ляжками, с его хозяйством. По утрам, когда мы просыпались, нам случалось слышать, как он смеялся:

– Вот дерьмо, я обтру́хался во сне… Полным-полно.

Сначала товарищи смотрели на Феликса с удивлением, потом с отвращением и ненавистью – из-за его толстых ляжек, из-за картошки, которую он припрятывал под матрацем, из-за вони от его кровати.

Кс… который был очень слаб и которому очень хотелось есть, позарился на картошку и хлеб Феликса. Феликс, со своей стороны, позарился на маленького Кс….

Как-то вечером Феликс ел хлеб и картошку, добавку. Кс…, уже съевший свое, жадно смотрел на него. Подошел прямо к койке. Ничего не просил. Феликс, бросив на него взгляд, дал ему картошину и сказал, что если хочешь жрать, надо уметь постоять за себя. Кс… жевал картошину и согласно кивал головой. Феликс говорил сквозь зубы. Было уже поздно, многие спали.

Феликс дал парню еще одну картошину и потрогал его за грязную шею. Юноша скукожился, но Феликс оставил свою ладонь на его шее, а другой рукой сунул ему еще одну картошину. Парень схватил ее и замер. Феликс говорил, что надо есть как следует, если хочешь выкарабкаться, что он, Феликс, всегда сможет достать ему пожрать. От парня воняло, у него были вши. На шее торчали фурункулы. Он жевал.

Феликс оставил шею парня, отрезал от своего ломтя кусок хлеба и протянул ему. Тот взял. Феликс чуть пододвинулся и показал, чтобы К. сел к нему на матрац. Тот сел. Феликс сказал, что когда ему хочется есть, пусть просто скажет.

Кс… начал резать свой хлеб. Он не обращал внимания на слова Феликса; просто наклонил голову. Феликс положил ладонь на голову парня, доедавшего хлеб.

Он привлек его к себе; Кс… сопротивлялся. Феликс процедил сквозь зубы: «Я буду давать тебе пожрать». Кс… сопротивлялся. Феликс твердил: «Ты что, жрать не хочешь?»

Парень не отвечал, Феликс прижимал его к себе.

Ночью кое-кто просыпался от странного шума.

Утром один француз-уголовник настучал Паулю на Феликса и Кс…. А Пауль, который сам спал с бывшим дневальным из французов, рассказал все эсэсовцам.

Вечером Кс… получил свое на табурете. Еще утром, через несколько часов после того, как все рассказано Паулю, за Феликсом пришли Фриц и лагерполицай. Они отвели его в сушилку рядом с кухней и начали бить.

Потом приказали раздеться. Фриц полчаса поливал его из шланга ледяной водой, приговаривая: «Bandit, Schwein Franzose»[50]. Время от времени он отводил шланг, тогда подходил полицай и бил его ногами по яичкам. Потом Фриц снова направлял на него свой шланг. Феликс старался выстоять, но кричал: «Ну, вы свое поимеете еще, жополизы!» Полицай подходил, бил его по лицу, в живот, ниже пояса.

Феликс не мог ответить. Не хотел, чтобы его вздернули. Он только кричал: «Банда уродов! Убийцы! Да насрать я на вас хотел, насрать, мать-вашу-растак!» Он не кричал, а вопил. Против этой струи ледяной воды и ударов у него не было ничего, кроме духа своего родного языка: «Банда уродов! Плакали ваши задницы, мы вас всех выебем!» Феликс извергал из себя все известные ему ругательства; все сочетания, из которых он с ходу составлял самые тяжкие оскорбления; только так он мог ответить на эту струю воды, только так мог выстоять. Он сопротивлялся лишь своей руганью. Фриц и лагерполицай от него не отставали.

Румын, мойщик посуды, который записался добровольцем в СС, но не успел отправиться в свою часть, сидел в углу сушилки и жарил картошку на маргарине. Он сидел на табурете и улыбался своей гаденькой улыбочкой, которой всегда улыбался, когда закладывал товарищей, воровавших картошку в хранилище и потом жаривших ее на печке. Улыбался и смотрел. Теперь он был на стороне эсэсовцев, отчего только больше восхищался силой Фрица и лагерполицая. Он раз и навсегда оставил тех, кто был жалок и слаб до того, чтобы быть вот так битым. Он был доволен своим выбором. Теперь он мог не бояться, что навлечет на себя гнев господ. Да, теперь он был на правильной стороне. Удары, которые сыпались на жалких доходяг, укрепляли его в сознании того, что правда за ним. Это просто невозможно – быть правым и быть битым, быть правым и быть грязным, быть правым и жрать очистки.

Фриц и полицай хотели забить Феликса до смерти. Именно для этого они направляли струю прямо в сердце. Они предпочли бы повешение или, на худой случай, хорошую дубину, но эсэсовцы поленились устраивать столь торжественную казнь. Они просто сказали им заняться Феликсом.

Феликс уже не в первый раз попадался, но вот так, чтобы Фриц колотил его что есть мочи, такого еще не было.

Феликс ел досыта, ему не суждено было умереть под струей ледяной воды. Обнаженный, он не выглядел доходягой. Он изнасиловал парня, на это у него хватило сил. Теперь вот заработал душ. Сила ему не изменила; благодаря этой силе он мог сопротивляться струе воды. Он выгибался, пытался уклониться, а эти двое колотили и колотили его – один руками и ногами, другой струей воды. В конце концов он сломался, упал, потеряв сознание.

Фриц и полицай попинали его еще, и вскоре Феликс стал подавать признаки жизни. Фриц и полицай набросились на него с удвоенной силой, но он сам приподнялся. Они приказали ему одеться, потом вывели на плац. На дороге, что вела от плаца к заводу, лежали здоровенные камни, их надо было вывозить.

Феликс стоял на ногах, дело не было доведено до конца. Они могли, конечно, продолжить, бить его, издеваться, вытворять с ним все, что придет в голову. Вот, например, эти валуны. Он шел впереди, Фриц и полицай следом. Феликс шел впереди, сам, но шатался, будто пьяный, опустив голову. Это полицай не давал ему спуску, это он измывался над ним, обрушивая на него вспышки своего гнева. Фриц просто бил. Он был неутомим. Удар, еще удар, всегда