Род человеческий - Робер Антельм

Иными словами, в этот воскресный вечер можно было набраться сил или отдаться слабости и побыть одному. Спровоцировать или просто принять это кровоизлияние памяти, заполняя пустоты между собой здесь и собой там – одним и тем же человеком, – преодолевая это расстояние между собой нынешним и тем далеким божком, который может позволить себе такую роскошь, как улыбаться или грустить, капризничать или быть выслушанным, являться предметом обожания или ненависти, впрочем, той смехотворной ненависти, которой только и могут ненавидеть другие такие же божки, не умеющие по-настоящему ненавидеть, такую роскошь, как быть недолюбленным, но зато утешенным. Тогда можно было бы к себе вернуться, как и всякий раз, в изнеможении, вернуться к этим громадным коленям, к этому висящему пустым карманом телу. И отправиться в обратный путь. В очередной раз убедившись, что истина на нашей стороне, что единственно возможный путь жизни проходит именно здесь, что даже верующие должны признать, что пути их Провидения пролегают здесь. В таком случае этот маленький далекий божок перестал бы ощущаться как нечто ложное, фальшивое, смехотворное. В таком случае снова стало бы ясно, что здешние товарищи – это самые настоящие люди нашего времени, что истинную силу невозможно почерпнуть где-то еще, помимо этого братства с людьми, находящимися здесь.

Этот путь можно было бы проделать в одиночку, что и происходит зачастую, надо только набраться сил или отдаться слабости.

Но как раз сегодня этот путь не проделать в одиночку.

Накануне Гастон предупредил, что хочет организовать сегодня вечер отдыха.

Этим нелепым словосочетанием называли небольшие собрания, которые нам удавалось проводить уже раза три или четыре по воскресным вечерам в том или ином спальном блоке барака. Эти вечера так назывались, поскольку порой на них действительно можно было отдохнуть, посмеяться или, по крайней мере, немного расслабиться – кто-то рассказывал истории, кто-то пел, но главным образом из-за того, что время от времени в блок заглядывали капо, и лучше было, чтобы то, что говорилось или заявлялось между песнями и историями, было прикрыто этим словосочетанием, не вызывавшим подозрений.

Гастону Риби было около тридцати. До войны он работал преподавателем. У него было широкое лицо с массивными челюстями. Сначала он работал в стройкоманде, потом – на заводе. Теперь он и еще несколько товарищей работали в так называемой шахте. Это был такой туннель, который по приказу эсэсовцев прорывали в холме, рядом с их бараком. Каждый вечер товарищи, работавшие в шахте, приходили по уши в земле и валились с ног от усталости. Те, кто работал в погрузочной команде, всегда могли получить по шее или по почкам от капо или эсэсовцев, но нам все равно было легче. Можно было уклониться от удара, можно было спрятаться где-нибудь на заводе на час или два. Они же все время находились в туннеле и вывозили оттуда землю с утра до вечера, не имея в животе ничего, кроме утреннего куска хлеба. Когда Гастон возвращался, ему едва хватало сил выпить свой суп, потом он падал на матрац, и глаза у него тут же смыкались.

Эсэсовцы превратили их во вьючных животных, но не смогли запретить им, этим вьючным животным, которые закапывали себя в холме, думать; не смогли запретить им переговариваться, взвешивая каждое слово, которое надолго оставалось в ушах. Гастон закапывал себя не в одиночку; в туннеле вместе с ним работали товарищи, они орудовали лопатами и возили тачки с землей, по утрам у всех у них было чуть больше сил, чем вечером. Немец-бригадир мог гордо носить свои маленькие усики и фуражку фольксштурмиста, мог свободно подгонять вьючных животных, но не мог помешать тому, чтобы слова переходили от одного человека к другому. Их было немного, этих слов; разговоров как таковых здесь не было, работа в туннеле не требовала слаженных групп, никто из товарищей не оставался с одним и те же напарником на несколько часов кряду. Слова или фразы рубились в ритм работы лопаты или тачки. Разговор как таковой требовал слишком много сил. Важно было уместить то, что следовало сказать, в несколько слов. Гастону, например, следовало сказать:

– В воскресенье надо что-нибудь предпринять, мы не можем просто так сидеть и чего-то ждать. Надо остановить голод. Надо переговорить со всеми. Кое-кто совсем опустился, махнул на себя рукой, они решили просто подохнуть. Есть такие, кто думать забыл, за что они здесь. Надо поговорить.

Это происходило в туннеле, и одно вьючное животное передавало эти слова другому вьючному животному. Так сплеталась человеческая речь; это был не язык проклятий и ругательств, не отрыжка пустого желудка, не лай голодных псов, дерущихся за черпак добавки. Эта речь отдаляла человека от грязной и желтой земли, отличала его от нее, благодаря этой речи человек не зарывался в грязную и желтую землю, а становился ее господином, и благодаря своему господству, могуществу он мог оторваться также от зияния своего пустого живота. Так открывался человеческий мир – в самом сердце шахты, изогнувшегося тела, искореженного лица.

В блоке становилось все темнее. Кто-то грелся возле печки. Многие лежали по койкам. Все знали, что сегодня вечером «что-то» будет, все чего-то ожидали. Гастон с одном товарищем пошел за барак, чтобы взять там один из щитов, которые мы таскали с насыпи. Они принесли и положили грязный щит между двух кроватей, стоявших у самой двери. Подмостки. Поскольку уже совсем стемнело, Гастон зажег маленькую самодельную лампу – это была жестяная коробка с машинным маслом, в котором торчал кусок ветоши, – и поставил ее сверху, над подмостками, чтобы видеть того, кто будет говорить. Все это Гастон проделывал в полном молчании. Остальные внимательно следили за ним со своих кроватей. Те, кто был у печки, тоже посматривали на Гастона и на лампу, следя при этом за жарившимися очистками.

Итак, все было готово. Надо было начинать. Правда, не все еще подошли. Гастон пошел в соседний блок за Джо, верзилой из Невера. У Джо был квадратный череп, черные глаза, по углам рта шли длинные складки – от носа до самого подбородка. Он сидел на матраце и зашивал штаны. Остальные, как и в нашем блоке, кто сидел возле печки, кто валялся по своим матрацам.

– Что я должен делать? – спросил Джо своим громким и гнусавым голосом.

– Споешь чего-нибудь, – сказал Гастон. – Надо расшевелить ребят.

– Ладно, – сказал Джо, оборвав нитку.

Гастон, дожидаясь Джо, оглядел остальных, которые все слышали, но так и оставались лежать. Тогда он глухо прокричал:

– Слушай, ребята,