Род человеческий - Робер Антельм

глаза, маленькие и постоянно бегающие, злобный и вкрадчивый голос, с губ не сходила циничная усмешка. Говорил он сквозь зубы, глаза при этом все время бегали. Даже если бы о нем никто ничего не знал, все равно можно было бы сказать, что он кого-то продал, продавал или собирался продать.

Все проснулись. Все знали, кто такой Чарли. Фриц встал против него, и последовала сцена, заслуживающая внимания.

– Kome[53], Чарли! – приказал Фриц.

Чарли встал с кровати, он был в рубашке. Все ждали. Люсьен держался немного поодаль.

– Ты зачем ходишь к эсэсовцам вечером? – спросил Фриц по-немецки.

И Чарли получил первый раз по морде.

Люсьен заулыбался. Мы все ждали продолжения, ведь Чарли служил когда-то в гестапо, у него тоже были жирные ляжки, и он только что получил по морде. Эти гады с ляжками били друг друга.

Чарли ответил:

– Я не хожу к эсэсовцам.

– Was?[54]

Еще раз по морде. Удар был что надо, в рубашке не особенно ответишь.

Фриц снова:

– Каждый вечер ты ходишь жрать к эсэсовцам, в блок к лагерфюреру, рассказываешь, что здесь творится, за что и имеешь свой котелок.

Фриц хотел сказать, что Чарли все докладывал эсэсовцам, в том числе и про капо. Тот был конкурентом.

– Это не так! – закричал Чарли.

Еще один удар, Фриц торжествовал.

Чарли шпионил, но должности не имел. По сравнению с Фрицем он был пустым местом. Тогда Фриц призвал всех в свидетели:

– Вот он, ваш француз: закладывает своих товарищей!

Кое-кто стал возмущаться:

– Вот сволочь, вот гад!

Люсьен тоже нашелся:

– Только немецкий капо может сказать такое!

Люсьен сказал это громко, торжественно, показывая на Фрица. Чарли стоял, опустив голову. Фриц выдал его с потрохами. Однако Фриц хотел выиграть по всем статьям. Момент был удобным: Чарли был жалок, стоял, переминаясь с ноги на ногу.

Тут Фриц заявил, обращаясь к окружающим:

– Тот, кто закладывает своих товарищей, гад и сволочь, он заслуживает, чтобы его убили.

При этом Фриц показал на Чарли, который еще раз получил по морде.

Люсьен перевел и добавил:

– Слышали, что сказал вам немецкий капо?

Кто-то захлопал, кто-то крикнул:

– Браво, Фриц!

– Вот уроды! – раздался другой голос.

Люсьен повернулся к кричавшему, разозлившись, но он ничего не сказал. Крики «Браво, Фриц!» разбудили тех, кто спал. Они что, ничего не понимают? Не видят, что это просто сведение счетов, что эта сцена никого здесь не касается? Что в ней говорит лишь конкуренция, которая продолжалась несколько месяцев, что Фриц и Чарли воюют за расположение эсэсовцев? А они вот так просто влезали в эти дела, выражали свое мнение, как будто это кого-то здесь касалось, кроме Чарли и Фрица. Разве не понятно, что здесь кто угодно может выступить поборником справедливости? Что Фриц избивает Чарли, но свободно может избить и любого из нас?

Стало стыдно, а Фриц улыбался. Стоял такой Фриц в трусах, с голым торсом, со своими толстыми ляжками, с дубинкой. Но нашелся тот, кто аплодировал силе Фрица, которая в кои-то веки обрушилась на такого же мерзавца. Вот она, мягкотелость худой бляди. Это искушение овладевало нами не впервые. «Dalli, dalli[55], Фриц», – кричали как-то раз итальянцы, когда Фриц избивал одного из их товарищей, который наверняка устроил им какую-нибудь подлость. Эти немки на заводе – они, естественно, тоже ценили мужскую силу, этих самцов, избивавших нас. Немцы признавали тех, кто мог поднимать тяжелые детали, они оставляли их в покое. «Du, nicht bandit!»[56] – говорили они. Сила была единственной ценностью, которая могла убедить их в человечности заключенного. При этом требовалось, чтобы это была какая-то необычайная сила. В этом случае она являлась почти синонимом правды, добра. Сильный человек имел другие права, другие обязанности; в нем, внутри него, ясное дело, был человек, хороший человек, вот почему он был вправе пожрать и т. п.

В такой ситуации сильный человек мог восхищаться самим собой. Как-то вечером, показывая свои толстые ляжки, один такой сильный человек сказал другому, обычному заключенному, который думал, как сбежать, сказал совершенно естественно: «Посмотри на меня, я почти не похудел, если побежим, то я все вытерплю, а вот ты – ты что, с ума сошел, старина? Посмотри на себя! Посмотри на меня!» При этом он с гордостью показывал свои ляжки.

Чарли снова прилег на матрац, Фриц обошел блок, сделал круг триумфатора. Люсьен шел следом, не отставая. Потом они потушили свет и убрались.

– Скажи ему, чтобы погадал мне!

– Он сказал мне, что больше не гадает, – ответил я.

– Ну, попроси, это же недолго!

– Его уже человек десять просили.

– Просто посмотреть, как ляжет.

Погадать просил долговязый, худой, сгорбленный парень лет двадцати, он уже два раза терял сознание на заводе. Чтобы он поднялся, немцы-мастера били его ногами. Мы знали, что он боится, что больше не выдержит.

Мы сидели у моей кровати и тихо переговаривались. Разговаривая, парень посматривал на Франсиса, который сидел на своем матраце, разложив перед собой колоду. Франсис пересчитывал карты, касаясь указательным пальцем каждой из них. Напротив сидел малыш-рыжий. Он тоже уткнулся в карты и время от времени обеспокоенно поглядывал на Франсиса. На них с завистью смотрел долговязый.

Еще один стоял неподалеку, ждал, когда Франсис закончит. Когда товарищи узнали, что Франсис умеет гадать, они от него не отходили.

Франсис тихо говорил малышу:

– Переезд, – объяснял он, – значит, нас освободят по дороге.

Приближались союзники, все думали об эвакуации. Карты говорили, объяснял Франсис, что нас будут эвакуировать. Теперь каждый хотел знать, выкарабкается ли он лично.

Кое-кто останавливался в проходе, завидев разложенную колоду.

– Франсис, погадаешь мне?

– Нет, это последний, больше не буду.

Товарищ не отставал:

– Не сейчас, может, завтра?

Он подходил к Франсису, начинал потихоньку уламывать.

Тут вступился рыжий:

– Оставьте его в покое, потом подойдете!

Образовалась очередь.

Все в блоке знали, что Франсис умеет гадать, все хотели, чтобы он им погадал.

Франсис сначала говорил о войне, товарищи наклонялись, напрягались, чтобы не пропустить ни единого слова, а Франсис говорил, что не так силен, чтобы высчитать, сколько дней еще продлится война.

Когда он замолк, рыжий спросил, словно бы посмеиваясь над самим собой:

– Не видишь там моей смерти, нет?

– Нет! – отрезал Франсис.

Затем рыжий попросил еще раз разложить колоду, но Франсису уже надоело:

– Все будет нормально, ты выкарабкаешься.

Рыжий улыбнулся, а потом спросил у Франсиса:

– А ты сам-то веришь картам?

– Чего привязался? – ответил Франсис.

– Так вот, – продолжал рыжий, – значит, нас освободят по дороге?

На лице его читалось удовлетворение.

Долговязый смотрел на