Род человеческий - Робер Антельм

Они остановились перед кучей камней и заставили Феликса поднять самый большой. Он наклонился, взял камень, с трудом приподнял его до пояса. Потом так и стоял, едва удерживая камень в руках; он молчал, больше не орал на них. Тогда Фриц приказал поднять камень над головой.

Феликс замер нерешительно, но полицай зашел сзади и крепко пнул его в бок. Феликс качнулся, сделал шаг вперед, но камень удержал.

– Поднимай, – сказал ему Фриц. – Los!

Он ударил его палкой по голове.

Феликс попытался поднять камень. Когда ему удалось подтянуть камень до уровня лица, Фриц пихнул его сзади. Феликс упал, но камень не раздавил его. Феликс остался на земле, а эти двое снова налетели на него и стали избивать ногами. Он закрывал голову руками, но сил подняться уже не было, не мог он встать и убежать.

Фриц и полицай занялись Феликсом, так и прошло утро.

Они вершили правосудие. Мы непрестанно испытывали на себе такую справедливость. Где капо, там и справедливость. Стоило только столкнуться с капо, как она сразу шла в ход. Если он не бил или не орал, значит был какой-то сбой, значит он что-то проморгал, мы его провели.

Феликс наконец поднялся, они заставили его перевозить камни на тележке. Фриц и полицай не отходили от него до самой ночи. Вечером, когда мы стояли на перекличке, Феликс еще возил камни. Он вернулся поздно, уже после того, как раздали суп; в блоке еще горел свет.

Утром все говорили, что Феликс урод, попользовал мальчишку, который подыхал с голода. Это было омерзительно, подло.

Потом все видели, как его увели Фриц и полицай. Мы знали, что эсэсовцы были в курсе. Узнали, что́ вытворял с ним Фриц, узнали, что сказал ему Феликс, что он выстоял. Понимали, что капо так измывались над ним, потому что он был французом.

Когда Феликс вернулся в блок, один товарищ, который уже лежал, подозвал его, это был политический. Феликс подошел. Глаза у него заплыли, лицо было землистым, изуродованным, куртка вся в грязи, он едва волочил ноги.

– Чего тебе? – едва выговорил Феликс, глядя на него.

Товарищ приподнялся на локте и ответил:

– Ничего.

И протянул Феликсу руку.

Страстная пятница. Часов в семь, вернувшись с завода, несколько заключенных собрались у двух кроватей, расселись по краям; некоторые из них были верующими, другие нет.

Но это была Страстная пятница. Человек принял муки и смерть. Наш брат. Мы поговорили о нем.

Одному удалось раздобыть еще в Бухенвальде старую Библию. Он прочел одно место из Евангелия.

История об одном человеке, просто человеке, крест для человека, история одного-единственного человека. Он может говорить, женщины, которые любят его, рядом с ним. Он не скрывается, он красив, во всяком случае, на его костях живая плоть, и у него нет вшей, он может нести благую весть, если кто-то и презирает его, то исключительно из-за того, что кто-то что-то в нем увидел.

История. Страсть. А вдали крест. Так себе крест и очень далеко. Красивая история.

К… тоже принял смерть, и никто его не признал.

Товарищи, принявшие смерть со словами: «Сволочи, гады…»

Передушенные, словно крысы, цыганята из Бухенвальда. М.-Л. А… мертвая; скелет, обритый наголо череп.

Засыпанная пеплом земля Аушвица.

Голос товарища стихает. Так себе история, красивая и жалкая.

Другой товарищ – неверующий – берет слово и говорит о свободе этого человека.

– Он принял свои муки, – говорит он. – Жаннетон, он тоже принял это в камере во Френе, он нам сказал: «Имею честь сообщить вам, что приговорен к смертной казни».

И здесь, похоже, кое-кто принимает, понимает, находит это в порядке вещей.

Красивая история про сверхчеловека, погребенная под тоннами пепла в Аушвице. Ему было позволено иметь свою историю.

Он говорил о любви, и его любили. Плащаница, благовония, ученик, которого он любил, вытертый лик…

Здесь матери не получают мертвых сыновей, здесь матерей убивают вместе с детьми, здесь едят их хлеб, вырывают золотые зубы из их ртов, чтобы есть больше хлеба, здесь их тела идут на мыло. А кожа – на абажуры для эсэсовских самок. На этой коже нет следов от тех гвоздей, зато есть художественная татуировка.

«Отче, отче, зачем Ты меня оставил?»

Верещание задыхающихся детей. Молчание пепла, рассыпанного по равнине.

Воскресенье. Дождь. Плац весь в грязи. Бо́льшая часть французов проработали все утро, кто-то разбирал каркасы на заводе, кто-то выносил их частями на улицу, кто-то разбирал их по частям под дождем.

Все утро за нашими спинами крутился один гражданский. Он был в темно-сером костюме; на жилетке виднелась золотая цепочка от часов; на голове мягкая шляпа, тоже темно-серого цвета. Лицо полное, чуть розовее, каким и должно быть лицо мужчины за пятьдесят. Очки в золотой оправе. От него повеяло домом, воскресным утром в хорошем доме. Он словно только что вышел из этого волшебного ларца, в котором наверняка было футляров пять или шесть поменьше, заставленных милыми вещицами и огромными зеркалами, в которых он мог оглядеть себя с головы до пят, и одним из них он явно воспользовался, чтобы поправить галстук. Он только что оттуда – из этого плюша, пуха, бархата, шерсти. В конце концов, в его жизни ничего не произошло; никаких откровений ни о себе, ни о других – мы видели, как, появившись на заводе, он дружески и с улыбкой пожал руку одному из коллег. Он даже не сильно расстроился из-за того, что ему пришлось выйти на работу в воскресенье; притом то, что он пришел, свидетельствовало, что без него никак нельзя было обойтись, что у него внушительный круг обязанностей, что даже в воскресенье утром он был востребован, что в общем и целом жизнь его была наполненной, а совесть чистой. Этот выход на работу в воскресенье утром должен был послужить замечательным оправданием для послеобеденного отдыха, позволить ему еще больше насладиться воскресным обедом, который приготовит жена. Этот выход был едва заметным сбоем в устоявшемся ритме его каждодневного труда, он мог лучше осознать, что эта работа, которой он занимался на протяжении целой недели, была для него не только обязанностью, но также объектом желания. В конце концов, не слишком рискуя ошибиться, можно было думать, что перед нами вполне довольный собой серьезный человек.

Мы находились в просторном ангаре завода и группами по пять-шесть человек выносили на улицу каркасы кабин. Эти каркасы были из полых, но довольно тяжелых металлических брусьев. Мы сообща, в