Род человеческий - Робер Антельм

Вот голос Люсьена, жирный, упитанный; слова выпадают из набитого рта, который не дорожит каждым кусочком.

Спальный блок пропитался запахом жареной картошки, он тяжелый, будто газ.

– Господа, вы чувствуете? – вдруг во весь голос спрашивает Феликс. Никто не отвечает.

Смех за перегородкой стихает. Остается только запах и еще скворчание жарящейся картошки.

– Набивают себя брюхо, опущенные, они и есть опущенные! – снова негромко говорит Феликс.

За перегородкой сразу откликаются:

– Эй, Феликс, ты чего, в морду захотел?

– Когда пожелаешь! – кричит Феликс, который вышагивает в проходе, надеясь на одобрение товарищей.

Вот бы заткнуть нос, замуровать себя. Стараешься не шевелиться, ни во что не ввязываться, не ругаться. Даже если ворваться к ним в каморку, даже если забрать все, что там есть, на всех все равно не хватит. Та доля может быть лишь долей некоторых, и те, кто за перегородкой, сделали все, чтобы этими некоторыми стать. Эта плоть, это мясо, которые он носят на своих костях, обязывают испанца, старшего по блоку, отвешивать нам по полной, когда кто-нибудь не отдает честь проходящему мимо эсэсовцу; эта плоть, это мясо заставляют Люсьена приторговывать золотишком, добываемым из ртов умерших товарищей; выдавать тех, кто не хочет работать; смеяться, когда кого-нибудь из нас избивает Фриц.

Я ставлю пустой котелок на кровать и выхожу из блока. Франсис растянулся на матраце.

Дверь в прихожей открыта, на улице стемнело. Возле двери выставляют на ночь ведро, кто-то подходит, мочится; слышно, как в пустом ведре звенит струйка мочи.

– Все нормально? – спрашивает он у меня.

– Нормально.

Это обычный вопрос, когда кто-то мочится. Закончив, он подошел ко мне ближе. Я спрашиваю первым:

– Как думаешь, еще долго?

– Кто его знает.

Я спросил просто так. Если бы он ответил «Нет, недолго» или если бы первым спросил, а я бы ответил, вопрос и ответ имели бы не больше смысла, чем это «Все нормально?».

Он смотрит на пустынную площадь. Он высокий, этот товарищ, непонятно, как справляется с голодом. Он слушает, отвечает, задает вопросы и повторяет то, что говорят все кругом. Мучается, понятно. Ничего такого, просто говорит: «Все они гады, подонки». Ему невдомек, что они не хотят, чтобы он был человеком.

Теперь его очередь спрашивать, что он и делает, наклонив голову:

– Похоже, они продвигаются. Ничего не слышал?

– Ничего, но похоже, все так.

Он опять за свое:

– Как думаешь, еще долго?

Почему он спрашивает это у меня? Я не думаю, что это еще надолго, но ведь я сам спрашивал у него об этом минуту назад, у меня в ноздрях стоит запах жареной картошки, а вечером больше ничего не будет, и завтра тоже.

Товарищ отошел. Тишина. В ночи слышны только голоса часовых. Мне не надо прятаться, никто меня не видит, не достает, не преследует. Да, у них есть поесть, поедят и лягут спать. Почему бы не остаться здесь? Здесь времени больше, чем когда мы жили в соборе. Не холодно, можно прислониться к двери, замереть, не шевелиться. Глаза сами смотрят на кухню, тонкая полоска света под дверью; закрылись и жрут.

Кто-то выходит из барака старосты, неясная тень с фонарем в руке. Поляк-капо. Идет вдоль барака. Стучит в дверь кухни, она перед ним открывается. Его не гонят прочь. Он тоже идет на ужин на кухню: ему дают котелок картошки. Но он не наелся: еще один котелок картошки, он выбирает, сверху литр похлебки, картошка очищена, он перемешивает картошку с похлебкой. Вдруг останавливается: наелся. Там еще осталось, но он наелся. Вот откуда эта полоска света под дверью.

Торопиться некуда, это так, но не торчать же здесь всю ночь. Я один среди ночи, окруженный знакомым пейзажем. Стальная колея, лес, туда, к западу, дорога, пустыня безлюдного плаца, ночь, загоняющая нас обратно в мир. Надо возвращаться в спальный блок, провонявший жареный картошкой, но нельзя вернуться в этот мир домов и дорог. Нельзя также слишком долго стоять на ветру.

Мир домов пропадает; не следует его искать.

Семь вечера. Еще светло во время переклички. Квадрат узников на плацу. Посередине блокфюрер СС: высокий, светловолосый, фуражка с черепом и костями, ноги на ширине плеч, икры вытянуты, напряжены, постукивает стеком по сапогу. Поодаль Пауль, староста. Рядом шеренга из четверых капо, они стоят сбоку, на расстоянии от заключенных. Они должны так стоять согласно инструкции; но в перекличке не участвуют.

Рядом с эсэсовцем посередине плаца маленький табурет.

Эсэсовец постукивает стеком по сапогу и осматривает шеренги заключенных. Квадрат безмолвствует. Мы смотрим на табурет.

– Das klein Franzoze![49] – вызывает эсэсовец.

Все смотрят на нас – русские, итальянцы, поляки. Никто не шевельнулся.

– Das klein Franzoze! – громче повторяет эсэсовец.

– Los? – кричит Пауль, староста.

Вмешивается Люсьен.

– Маленький француз, твою мать!

Из рядов выходит Кс…. Он маленького роста, ему лет двадцать, не больше, темные волосы, вокруг горла обмотана тряпка; лицо будто парализовано.

– Los! – кричит эсэсовец, не пошевелившись.

– Пошевеливайся, мать твою! – кричит Люсьен.

Кс… подходит к эсэсовцу. Подойдя поближе, снимает пилотку. Чернеет череп. Кс… кажется крохой рядом с громилой-эсэсовцем. Тот указывает ему на табурет. Кс… подходит. Эсэсовец с отвращением берет его за затылок и заставляет пригнуть голову.

Кс… лежит животом на табурете, голова висит. Эсэсовец берет стек в правую руку. Мы видим только тощую задницу Кс… торчащее коричневое пятно. Эсэсовец кажется гигантом.

– Zaelen! – кричит эсэсовец.

– Считай! – переводит Люсьен.

Эсэсовец размахивается; удар…

– Один! – кричит Кс… – Два-а-а…

Он не может сдержать крик. При каждом ударе его задница чуть подпрыгивает.

Эсэсовец размахивается.

– Три-и-и…

Еще раз.

– Четы-ы-ыре…

Кс… уже не кричит, он орет. Ему не дотянуть до двадцати пяти. Квадрат стоит, не шелохнувшись. Фриц и толстый Эрнст улыбаются…

Пятый пошел. Шестой Кс… не смог сосчитать.

– Zaelen! – кричит эсэсовец, замахнувшись стеком.

Тело Кс… обмякло, расползлось по табурету. Седьмой. Кс… не пошевельнулся. Эсэсовец бьет еще раз; в тишине звучит щелчок. Кс… больше не реагирует, он без движения распластался на табурете.

Эсэсовец останавливается, делает знак в нашем направлении. Выходят два товарища и подхватывают бездыханного Кс…

Они держат его под руки и тащат в нашу сторону. Ноги Кс… волочатся по грязной земле, голова запрокинута назад, лицо мертвенно-бледное. Его затаскивают в барак.

Кс… был очень слаб. Феликс передал эсэсовцу с кухни золото, которое у него было во рту. В обмен он стал получать хлеб и больше картошки. Феликс целый месяц усиленно питался. Даже поправился.

Феликс спал недалеко от печки. Вечером, ложась спать, он просто вытягивался на матраце, оставаясь