Юрист с Рублёвки. Том 1 - Дмитрий Лим

— И что выдали?

— Трудовую, расчётный листок и приказ. Только в приказе написано, будто я сам ушёл!

Я открыл папку. Запись в трудовой и приказ действительно ссылались на увольнение по собственному желанию. Выходного пособия не было, последний месяц оплатили не полностью, премия исчезла. Копии самого заявления в папке не оказалось.

— Заявление писали?

— Ничего я не писал! — Николай Николаевич полез за новой сигаретой. — Они мне про сокращение говорили. Витёк потому так всё и запомнил.

— Это уже интереснее, — сказал я. — Значит, сокращение объявили вслух, а оформили вас по собственному, чтобы не платить пособие. Копию заявления вы требовали?

— Требовал. Клавка из бухгалтерии сказала, что личные бумаги не выдаёт.

— Бестия, — загадочно пробормотал Кузьмич. — Я с ней так в юности куролесил, а как она своими…

— Не об этом, — перебил я. — Михаил Кузьмич, вы были на собрании, когда объявили сокращение?

Тот кивнул.

— Был. И Николаич после этого весь месяц отработал. В последний день начальник его вызвал, они орали, а наутро охрана уже пропуск отобрала.

Я ещё раз просмотрел расчётные листки. Даже без процентов и компенсации завод задолжал Николаю не меньше ста двадцати тысяч. Но сначала требовалось получить копию спорного заявления и проверить подпись.

— Вы сможете подтвердить объявление о сокращении и то, что Николай доработал до последнего дня? Официально, при встрече с инспектором труда?

Кузьмич заметно замялся. Достал платок, протёр очки и отвёл взгляд.

— Ну это… Лёш… у меня через год пенсия. Мне ссориться с начальством нельзя. Уволят по статье — и всё. Не буду я свидетельствовать.

Николай Николаевич побагровел.

— Предатель! — рявкнул он. — Все вы предатели! Я на вас горб гнул, а вы!

— Николай, остановитесь, — я встал между ними. — Ещё никто никого не предал. Ваш коллега просто боится последствий.

В этот момент я краем глаза заметил, как нервно дёрнулась шторка на окне проходной. Понял даже, кто там: вахтёр. Мы стояли буквально в паре метров от застеклённой будки, и увлечённые спором пенсионеры, судя по всему, не стеснялись в громкости.

И тут дверь проходной скрипнула, и к нам вышел мужчина в строгом костюме — явно кто-то из руководства. Он окинул нас оценивающим взглядом и направился к нам.

— Кто тут Смирнов? — спросил он.

Я удивился: откуда он знает мою фамилию? И тут же вспомнил про вахтёра. Пока я здоровался с Кузьмичом, Николаич попытался прорваться внутрь, чтобы «выдернуть Клавку за жабры». Охранник его, естественно, не пустил, и Николаич, стуча кулаком по стеклу, заорал на весь двор:

— Не пускаешь⁈ Да я с юристом пришёл! Смирнов Алексей! Сейчас мы вас по судам затаскаем!

Тогда я не придал этому значения, списав на пустые угрозы, но вахтёр, видимо, по рации сразу же передал наверх, что у ворот скандалит уволенный и привёл с собой какого-то адвоката. Руководство реагировало быстро.

— Это я, — я спокойно сделал шаг вперёд, загораживая собой Николаича и Кузьмича. — А вы, собственно, кто?

— Захаров, заместитель директора по режиму и кадрам, — сухо представился мужчина. Он посмотрел на меня с плохо скрываемым презрением, затем перевёл взгляд на Николая. — Николаич, ты бы людей-то приличных нанимал, а не студентов-недоучек. Ты сам-то понимаешь, что устроил на территории предприятия?

— Я-то понимаю! — набычился Николай Николаевич. — А вот ты понимаешь, что ты бумажки подделываешь⁈

— На территории предприятия находится частное лицо без пропуска и допуска, — отчеканил Захаров. — Охрана имеет право вызвать полицию.

Я посмотрел себе под ноги. Мы стояли перед шлагбаумом, снаружи.

— Вызывайте, — я пожал плечами. — Заодно при сотрудниках полиции зарегистрируете письменное требование Николая Николаевича выдать копии заявления об увольнении, приказа и полного расчёта. На территорию мы не проходили.

Захаров слегка прищурился. Он явно привык, что его боятся: рабочие боялись взысканий, зарплаты, потери места. А я не зависел от завода «Калибр» ни на один рубль.

— Мы не обязаны разговаривать с какими-то сторонними лицами.

— Со мной — не обязаны. С бывшим работником, который письменно запрашивает документы о своём увольнении, — придётся. А затем подпись на заявлении можно проверить экспертизой. Михаил Кузьмич уже подтвердил, что смене объявили сокращение и Николай отработал до последнего дня. Если заявление настоящее, покажите его копию — и спор закончится быстро.

Кузьмич сжался и пихнул меня локтем в бок.

— Лёш… ты чего… я же сказал…

— Я не назвал вас свидетелем под протокол, — тихо ответил я. — Но Захаров теперь знает, что Николай пришёл не с одной памятью.

Захаров побагровел. Его реакция была красноречивее любого ответа.

— Слушай сюда, — он заговорил негромко. — Мы тут посовещались. Завод готов выплатить часть расчёта, прямо сегодня. Но при условии, что вы не будете раздувать историю! Никаких инспекций труда, никаких судов. Берёте деньги и, чтобы больше я вас не видел.

«Ага… значит, я попал прямо в яблочко. Только радоваться пока рано…»

— А какой размер выплаты? — спросил я.

— Пятьдесят тысяч.

— По вашим же расчётным листкам вы должны ему не меньше ста двадцати тысяч без процентов и компенсации, — ответил я. — Пятьдесят тысяч не закрывают даже половины.

— Это всё, что я могу предложить без согласования с дирекцией, — отрезал Захаров. — Берите, пока дают.

Я повернулся к отцу Витька.

— Николай Николаевич, у вас два пути. Первый — берёте пятьдесят тысяч сейчас и забываете про остальное. Никакого суда. Второй — письменно требуем копию заявления, обращаемся в инспекцию и готовимся к процессу. Кузьмич и ещё двое сменщиков могут подтвердить объявленное сокращение, вашу работу до последнего дня и изъятие пропуска. А принадлежность подписи установит экспертиза. Это дольше и рискованнее, но тогда мы требуем всю сумму.

Николай посмотрел на начальника, потом на меня.

— Я не милостыню прошу! — процедил он. — Я своё заработал!

— Тогда работаем официально, — кивнул я.

Я повернулся к Кузьмичу.

— Услышьте меня, пожалуйста. Я понимаю ваши опасения, но поймите, если они смогли это сделать с Николаем, завтра они сделают это с вами. Ваша пенсия — это не гарантия. Молчание не спасёт, если начальник вдруг решит, что вы стали неудобным. Но если на официальную встречу с инспектором придёте вы и ещё двое ваших коллег, риски для каждого из вас минимизируются! Коллективное заявление — это уже не донос, это профессиональная позиция.

Кузьмич уставился сначала на меня, затем на Захарова. Молчал он… долго… и когда у заместителя по режиму кончилось терпение, и он только было, открыл рот, Кузьмич заявил:

— Я… не знаю, — наконец сказал он. — Но, если Колян сам