Кабальеро - Виктор Коллингвуд

взгляда, и осадка та самая. «Юнона», не иначе. Только она стояла странно, под малыми парусами, носом к зыби, в месте, где ни один здравомыслящий шкипер не бросит якоря. И она не ответила на наш сигнал.

Дело дрянь, решил я. Хрен его знает, что у них там стряслось, а вариантов было несколько, и все поганые. Повреждение, повальная болезнь, нападение местных. Или испанцы, которые прихватили судно и оставили призовую команду на борту. Издали было не различить, а подходить всё равно придётся.

Готовились без суеты. Пушки демонстративно не выкатывали, но расчёты встали к орудиям, и фитили тлели. Мезенцев собрал на шканцах два десятка промышленных с ружьями. Часть алеутов спустилась в байдарки и держалась у борта, готовая рассыпаться по воде. Сукин вёл «Елисавету» к чужому кораблю по дуге, не подставляя борт, и командовал по своему обычаю шёпотом, заставляя каждого повторять приказ. Я стоял рядом и ловил себя на том, что рука сама проверяет пистолет за поясом. Прямо как перед стрелкой с незнакомой братвой, когда едешь и не знаешь, будет разговор или пальба.

Обошлось! На «Юноне» разглядели наш флаг наконец, засуетились, и правильный ответ пополз на фалах. Отпустило так резко, что я длинно выругался себе под нос. А когда знакомая фигура появилась на палубе и замахала шляпой, я уже смеялся в голос. Хвостов, живой и здоровый, собственной персоной!

Я сидел в его тесной каюте на «Юноне» через полчаса. Николай Александрович осунулся, оброс и ругался так, что уши вяли даже у меня, человека бывалого. Мы наскоро сверились, кто и где потерял время, и вышло почти поровну. Мы возились с пленниками и промыслом, они куковали в Сан-Франциско.

Дальше начался рассказ, ради которого стоило догонять его. Короче, «Нева» с Резановым осталась в Сан-Франциско. Русских там встретили кисло. Торговля с иностранцами у испанцев запрещена начисто, и бумаги кругосветной экспедиции выручили только «Неву». «Юнона» не значилась в тех бумагах, и испанские офицеры смотрели на неё, как таможня на мешок без пломбы. Они ссылались на приказы из Мадрида, требовали объяснений, грозили запретить выгрузку, а там, глядишь, недалеко и до задержания судна. Хвостов двое суток просидел на бумагах и допросах и до сих пор не мог спокойно говорить про это.

Резанов выправил положение. Хвостов скупо пересказывал, как именно, потому что сам видел только результат. Подарки начальству, обеды, камергерский лоск и жадное любопытство местной знати к человеку из далёкого Петербурга. Испанцы так и не стали продавать провизию, закон есть закон, но вместо торговли пошла схема взаимных подарков. Хвостов рассказывал без подробностей, как она устроена, ему хватало результата.

Я увидел собственными глазами, что схема работала, когда Хвостов повёл меня в трюм. Мешки пшеничной муки! Зерно, бочонки с горохом и салом, лук, тыквы, вязки сушёных плодов, от которых рот наполнялся слюной. Мои гребцы, спустившиеся со мной, застыли у трапа, как дети у прилавка с леденцами. Такого изобилия годами не видели на севере. Вот она, Калифорния, во всей красе!

Хвостов не скрывал, что была у испанцев и своя корысть. Сомнительная «Юнона» мозолила глаза на рейде и портила бумаги всем, кто был обязан не замечать её. Поэтому Резанов погрузил на неё часть провизии и отправил на север с поручением присмотреть место для промысловой базы выше Сан-Франциско, где можно бить морского бобра, не спрашивая разрешения ни у кого.

— Часть берега я уже осмотрел, — закончил Хвостов. — Теперь пойду обратно к югу и проверю подробнее всё, что приметил. Идёмте вместе, Фёдор Иванович! Ваши алеуты весь берег с воды прощупают, а мне лишние глаза и пушки не помешают.

Я согласился не раздумывая. Мне всё равно было по пути к Резанову, а совместная разведка не требовала ни дня крюка. Одно лишь скребло. Хлеба и овощей в этой Калифорнии хоть завались, судя по трюму, только он доставался нам единственно по личной ловкости одного камергера. Мука есть сегодня, когда Резанов очаровал коменданта. Сменится комендант завтра, или Резанов уедет, и наше снабжение кончится вместе с его фокусами.

Я узнал позже уже от самого Резанова, как оно там делалось.

* * *

Интерлюдия. Сан-Франциско. Две недели назад.

«Нева» и «Юнона» держались в бухте Сан-Франциско под пушками Президио, как арестанты. В воде не отказывали, в помощи тоже, но испанцы провожали подзорными трубами каждую шлюпку, отходившую от русских бортов, и всякое дело требовало разрешения, которого приходилось ждать сутками.

Резанов быстро понял, что законным порядком здесь ничего не добиться. Торговля с иностранцами запрещена указом из Мадрида и по генерал-комендантству Внутренних провинций. Просить письменного дозволения у здешних властей значило просить чиновника подписать себе приговор.

Тогда камергер перестал просить. Он явился к коменданту Президио дону Хосе Аргуэльо не челобитчиком с торгового судна, а полномочным вельможей российского императора, заглянувшим по-соседски. Дары из японского груза шли знаками уважения двора двору. Зеркала в бронзе, посуда парадного сервиза, отрез китайского шёлка для сеньоры. Разговор о муке и зерне растворился в любезностях двух великих держав, у которых нашлись общие интересы на этом океане.

Дон Хосе был осторожный и немолодой человек службы. Он ничего не обещал и ни разу не произнёс слова торговля. Но он благосклонно выслушал гостя и пригласил на приём, который давал для окрестной знати. Мадридские указы не препятствовали гостеприимству.

Резанов толково разыграл свою партию на приёме. Он не заискивал, не сорил деньгами, держался ровно и каждым полупоклоном давал понять, что здешнее общество принимает у себя человека, стоявшего подле трона. Миссионеры расспрашивали его о вере, офицеры о войне, дамы о Петербурге. Он отвечал занимательно, с лёгкой дорожной грустью, и ни словом не поминал пустых складов и цинги, выкосившей половину Ситки.

Испанцам незачем знать, что наша торговля пока что сильно зависит от хода рыбы и поставок солонины и зерна.

Кончита вошла с матерью и поздоровалась, как положено девице из хорошего дома. Резанов ответил ей тем же поклоном, что и прочим дамам. Ей было пятнадцать лет, живые тёмные глаза, привычка свободно держаться среди взрослых. Очаровательное дитя хозяев, и только.

Она оказалась почти напротив за столом, и выяснилось, что вопросы у неё не детские. Её интересовало море. Правда ли, что плавание вокруг света занимает три года? Правда ли, что река зимой становится твёрдой, как камень, в русской столице, и по ней ездят в каретах? Какие они, северные земли, где он был? Резанов отвечал сначала снисходительно, как умному ребёнку, затем всерьёз. А потом поймал себя на