Сколько лет, сколько зим… - Мария Семеновна Корякина-Астафьева

Дядя Володя был уже в мазутной куртке, в рабочих ботинках. На лавке рядом с ним лежала форменная фуражка с перекрещенными молоточками над козырьком. Пухлые щеки его горели румянцем, черные усы весело топорщились, щелочки глаз поблескивали в сумерках.

Семка подбежал к дяде Володе, но только тот собрался его погладить, отпрянул в сторону, как ужаленный, тявкнул и подбежал к нам, проворно работая лохматым хвостом.

— На дежурство народ отправился? — вынув изо рта трубку, спросил Веркин отец.

— На дежурство, дядя Володя! — дружно ответили мы. — А вы тоже?

— Тоже, тоже. Вот мать вынесет мой походный сундук — и отчалю. Верунька, — обратился дядя Володя к дочери, — я в поездку уезжаю. Мать одна. Долго-то не ходила бы. Тут такая гвардия — и без тебя небось справятся…

— Они же со мной дежурили, пап. — Потупилась Верка, с мольбой поглядела на отца и первая двинулась прочь от дома.

Мы и колотушили по очереди: один берет в руки эту самую колотушку — пустую в середине деревянную колодку, к концу которой на недлинном шнурке привязан деревянный шарик. Когда потряхиваешь колотушкой вверх-вниз, шарик ударяется о колодку и стучит сухо, с прищелком. Стук этот разносится далеко и тревожит ночную тишину. Колотушить мы старались нарочно громче — так и идти веселей, и люди на нашей улице, слыша колотушку, могут спокойно отдыхать до утра: ночной дозор на посту.

Пройдет колотильщик четыре-пять домов — и другому колотушку передает. Каждому перепадало колотушить один раз в один конец, один раз в другой, а за ночь доставалось раз по двадцать, а то и больше. Улица начиналась у станции и тянулась вдоль железнодорожной линии далеко-далеко, до самого оврага, за которым, как нам тогда казалось, был край света. Несмотря на то, что нас много, до самого конца улицы, до оврага, мы все-таки не доходили: забираться на край света побаивались. Ближние дома, соседские, мы знали наперечет, и тут шли смело, шумно, весело.

Незаметно добрались до часовни. В часовне этой когда-то служил священник, и люди ходили туда молиться. Но потом ее закрыли, и она быстро пришла в запустение. Окна в ней были выбиты, стены пестрели разными надписями и непристойными рисунками. Ходили слухи, будто в ней теперь скрываются по ночам разные жулики. За часовней шли деревянные дома. Здесь мы никого не знали, никогда сюда не бегали.

Удаляясь от часовни, мы замедляли шаги, и тот, кому выпадала очередь, грохотал колотушкой так, что в ушах делалось больно, а Семка ни с того ни с сего принимался громко, заливисто лаять, даже вырывался вперед, отчаянно тявкал и, трусовато виляя хвостом, бежал обратно, путался под ногами. Мы Семку не останавливали, не ругали, что гавкает попусту, а, наоборот, громким шепотом науськивали его, пинали в мягкий зад.

— Семька, усь! Усь! Взять его! Взять! — наперебой распаляли мы нашего помощника.

Семка опять выбегал вперед заливался пронзительным лаем и мчался обратно.

Летняя ночь короткая и не очень темная. Однако же, ухода вдаль от часовни, мы робели все больше. Лизка и Генка принимались разговаривать по-взрослому громко и угрожающе. У них это здорово получалось.

— Попадись мне сейчас эти поджигатели! Одним махом прикончу! — грозно басил Генка.

Голос у него был с хрипотцой, а в ночи, подражая мужику, Генка гремел так, что хоть на кого страху нагнать мог.

— Пересадить их всех давно надо! Шпану несчастную! — выкрикивала Лизка Исупова. — И добьются! — еще звонче грозила она. — Попадутся!..

Лизка при этом подбоченивалась, выставляла вперед остренький подбородок, и вид у нее был такой, будто она открытой грудью напирала на невидимого врага — поджигателя и хулигана.

И все-таки по спине начали ползать мурашки, когда вдали, едва различимые, показались тополя над оврагом. На этот раз Лизка, приметив тополя, сделала еще шаг-другой и прокричала в пространство:

— Эй, вы! Не больно там!..

После этого мы согласно повернули назад. Обратно идти веселей. Когда дошли до часовни, Генка погрозил кулаком пустым окнам с железными решетками. И мы пошли дальше. У Чернобровых светилось единственное окно, выходившее в огород.

— Иосиф Григорьевич, наверно, лежит, книжечки да журнальчики почитывает. Днем-то некогда, — уважительно рассудил Ленька.

— Наверно, — отозвался Генка. — Мы зато как пограничники в ночном дозоре… — Но в это время у Блиновых во дворе загремела цепью собака и бухающе рявкнула несколько раз. — Да ладно, не шуми, — поморщился Генка, обернувшись к блиновской ограде. — Не больно испугались. Лучше бы служила на пограничной заставе да шпионов ловила бы. А то как худая дворняжка, — необидно корил Генка овчарку. — Вот Семка, то ли дело — дежурство несет!

Все оживились.

— Вж-ж-ж-ж! — Генка неожиданно раскинул руки, нагнулся вперед и побежал, изображая самолет. Сделав несколько виражей, Генка вырулил в сторону, по пологой камешниковой насыпи взбежал на линию, там еще плавно покружился и сел на рельсы — приземлился.

Поднялись на линию и мы. Тоже расселись на рельсах. Из-за «школьной» горы наполовину выкатилась серебристо-голубая луна. Липы, что спускались по косогору к лесу, сделались вовсе черными и неподвижными. Другой склон горы, спускавшийся к линии, зарос редким ельником, и высвеченные луной елки отдавали холодом.

Внизу бежал ручей. Он протекал по бетонной трубе и выбегал из нее веселый, журчистый, будто радовался простору и свету.

Ленька покидывал в ручей мелкие камешки. Они булькали и тут же исчезали, даже круги не успевали расплываться.

Вдали стальной изогнувшейся лентой виднелась река Комасиха. В том месте, где она огибала завод и круто уходила в сторону, засветился огненный поток: это в огромном ковше привезли и вылили мартеновский шлак. Место так и называлось — шлаковый отвал. Вылитый шлак медленно растекался огненно-каленым потоком, густел, делался малиновым, затем сизым, постепенно переставал отсвечивать, чернел и потом долго еще отдавал жаром.

— Вчера ребята с Транспортной улицы ходили туда картошку печь. Вот сходить бы! — вздохнул Генка.

— Далеко больно, — отозвался Ленька, — а то сходили бы.

Многие ребята ходили к шлаковому отвалу с ночевой. Накопают в сумки картошки, заберут удочки и отправятся. Выберут место, для рыбалки удобное и чтобы от отвала недалеко, разложат на каленый шлак картошки, припорошат крупной золой — и на берег. Пока закидушки наживляют да забрасывают, печенки уже готовы.

Но шлаковый отвал далеко. Это только смотреть отсюда — кажется близко, а так идти да идти. Генка с Ленькой только мечтают о том времени, когда и сами с ночевой ходить туда станут. Попроситься же со старшими ребятами не решаются: вдруг опять что-нибудь стрясется, как тогда с