Двенадцать цезарей. Образы власти от Античности до современности - Мэри Бирд

так называемые «римские императоры», любимцы экскурсоводов, которые до сих пор стоят перед Шелдонским театром в Оксфорде; несмотря на стиль, далекий от классической древности, это самая известная группа цезарей под открытым небом в Великобритании (Рис. 4.14).

4.14. «Императоры» у Шелдонского театра в Оксфорде, оригиналы которых восходят к XVII в., иногда действительно коронованы «лишь снежными венцами», как писал Макс Бирбом в начале XX в.

Шелдонский театр, спроектированный Кристофером Реном в 1660-е годы, – это основной центр университетских церемоний (а не театр в «драматическом» смысле). Около главного фасада Рен первоначально разместил четырнадцать каменных императоров, но одного довольно быстро (через несколько десятилетий) убрали во время строительных работ по соседству, а остальные давно обветшали; их уже дважды заменяли новыми версиями – сначала в 1868 году, а затем в начале 1970-х годов (хотя минимум две скульптуры из комплекта XVII века все еще служат украшениями в оксфордских садах).[281] Литературную славу этим довольно грубым цезарям принес роман Макса Бирбома «Зулейка Добсон», впервые опубликованный в 1911 году. Юная героиня с экзотическим именем приезжает к своему дедушке, ректору полувымышленного колледжа Иуды. Зулейка впервые влюбляется сама, а в нее влюбляются все студенты – буквально все (Оксфорд тогда являлся почти полностью мужским университетом), причем так сильно, что ради любви кончают жизнь самоубийством. В конце романа оторванные от действительности доны[282], кажется, даже не обратили внимания, что все студенты умерли, хотя обеденный зал был странно пуст. Между тем на последней странице Зулейка наводит справки о том, как добраться до Кембриджа (нетрудно предположить, что там произойдет). Это умная сатира как на опасных женщин, так и на безумие мужского мира университетов.[283]

Императоры в центре города становятся у Бирбома ключевыми свидетелями трагикомических событий романа. С самого начала они лучше героев из плоти и крови осознают, какие неприятности ожидают город. Хотя Зулейка едва удостаивает их взглядом, направляясь с дедом в колледж Иуды («неодушевленное имело для нее мало прелести»[284]), эти императоры, как уверял один ученый муж из романа, отреагировали, когда ее экипаж проезжал мимо: «крупные капли пота сверкали на их лбах». Бирбом продолжает: «Они, по крайней мере, предвидели опасность, нависшую над Оксфордом, и предупредили о ней, как могли. Пусть это им зачтется. Пусть побудит нас мягче отнестись к ним». Это подталкивает писателя к более общим размышлениям о морали и судьбе этих автократов: «Мы знаем, что некоторые из них при жизни покрыли себя позором». Однако в Оксфорде они несут свое наказание: «Вечно и неумолимо открытые жаре и холоду, четырем ветрам, что бичуют их, и дождям, что истирают их, они искупают в виде изваяний мерзости своей гордыни, жестокости и похоти. Кто были распутниками, лишились тела; кто были тиранами, увенчаны лишь снежными венцами; кто мнили себя равными богам, тех американские туристы нередко принимают за двенадцать апостолов… Этим императорам, о которых никто не скорбит, время не принесет отдохновения. Определенно знак некой милости в том, что в этот ясный полдень они не радовались злу, которому предстояло обрушиться на город их покаяния».[285]

Однако здесь кроется еще более изощренная шутка. Истина в том, что нет никаких причин считать, будто Кристофер Рен или его скульптор Уильям Бёрд собирались изобразить цезарей. Да, сегодня их почти повсеместно интерпретируют именно так (говорят, скульптор, в 1970-е годы создавший новую версию, сказал, что «в них не было ничего такого возвышенного… они просто иллюстрировали различные виды бород»[286]). Однако, насколько мне удалось выяснить, именно Бирбом впервые назвал их в печати «римскими императорами», хотя подобная устная традиция могла существовать и раньше. Их внешний вид наводит на мысль, что изначально они должны были представлять группу «достойных» или герм (в Античности гермами называли межевые знаки в виде четырехгранной колонны, увенчанной головой), и вдохновение классической древностью здесь должно быть весьма отдаленным. Иными словами, перед нами один из наиболее экстремальных случаев размытости категории «императоры». Здесь и в ряде других примеров писатели и зрители, проявив изобретательность и остроумие, выдали желаемое за действительное и превратили набор совершенно невинных фигур в ряд римских правителей – со всем сопутствующим культурным багажом. У Бирбома получился двойной обман: хотя апостолы обычно не собираются в группы по тринадцать или четырнадцать человек, авторский голос романиста оказался не ближе к первоначальному замыслу скульптора, нежели невежественные домыслы «американских туристов».

Переставленные серебряные цезари

В случае цезарей на таццах Альдобрандини столь серьезных вопросов с идентификацией не возникает: у ног всех императоров указано имя, и они возвышаются над сценами своих славных деяний, заимствованных непосредственно из «Жизнеописаний» Светония. Но даже в этом, казалось бы, каноническом наборе можно обнаружить гораздо больше путаницы и изменений в идентификации, нежели я до сих пор допускала. Таццы Альдобрандини давно подпортили свой статус идеального комплекта цезарей. В некотором смысле они столь же наглядно демонстрируют текучесть этого «класса», как и «императоры» из Оксфорда.

Начнем с того, что этот комплект из двенадцати предметов больше не является комплектом: чаши сейчас разбросаны по музеям и частным коллекциям, от Лондона до Лиссабона и Лос-Анджелеса. Как именно произошло это разделение, остается тайной, хотя общее развитие событий проследить можно.[287] Появление тацц выглядит еще одним примером незавершенной работы. В самом раннем письменном упоминании 1599 года это была группа из шести предметов, выставленных на продажу. Однако на протяжении двух с половиной столетий – с 1603 года, когда они зафиксированы в коллекции кардинала Пьетро Альдобрандини, и до 1861 года, когда их все вместе продали на аукционе в Лондоне, – они составляли полное собрание светониевских двенадцати цезарей, переходившее от одного владельца к другому, от Италии до Англии. Затем их пути разошлись. В 1882 году одну чашу продали в Гамбург; документы фиксируют, что между 1882 и 1912 годами семья Ротшильд в Париже владела постепенно уменьшающимся количеством тацц – семью, шестью и двумя. В 1893 году на очередном аукционе в Лондоне 6 чаш, принадлежавших арт-дилеру и коллекционеру Фредерику Спитцеру, продали по отдельности. Рассеянию сопутствовали переделки некоторых вещей. Например, Спитцер модернизировал 6 принадлежавших ему тацц, снабдив их более вычурными ножками – предположительно для повышения их стоимости при продаже. Но он не зашел так далеко, как владелец таццы Тита, который предпочел отсоединить ножку и фигурку цезаря от чаши, иллюстрирующей жизнь этого императора (поскольку статуэтки легко ввинтить и вывинтить), и выдать ее за «чашу для розовой воды» работы Бенвенуто Челлини – в таком виде ее продали на аукционе в 1914 году[288].

Однако подобные изменения – лишь один из элементов текучести императорских образов на таццах; впервые я столкнулась