Дигамма. Сборник - Ив Бонфуа

Ив Бонфуа

Дигамма

Выпускающий редактор Алексей Шестаков

Корректор Людмила Самойлова

Jaromír Hladík press

www.jaromirhladik.com

е-mail: hladikpress@gmail.com

Издательство «Носорог»

ООО «Теллер Паблишинг»

123022, г. Москва, пер. Столярный, д 3, корп. 13

e-mail: hello@nosorog.media

www.nosorog.media

По вопросам сотрудничества и оптовой закупки продукции издательства «Носорог» обращайтесь по адресу sales@nosorog.media

Подписано к печати 18.03.2024

Заказ № 1197

Отпечатано в типографии ООО «Буки Веди»

117393, Москва, вн. тер. г, муниципальный округ Обручевский, ул. Профсоюзная, д 56, этаж 3, помещение XIX, ком. 321.

Тел. +7 (495) 926-63-96

www.bukivedi.com

info@bukivedi.com

Примечания

1

Циклы сонетов «Вычеркивая больше» и «Об Амуре и Психее» впервые были изданы небольшой отдельной книгой: Yves Bonnefoy, Raturer outre, suivi de Soient Amour et Psyché, Galilée, 2009, сопровождавшейся краткой вступительной ремаркой, которая при переизданиях циклов в составе сборника «Настоящее мгновение» была перемещена в конец и включена в состав библиографической справки. Вот этот текст.

Избери я другое просодическое решение, чем четырнадцать стихов, разделенных на два катрена и два терцета, эти стихотворения не были бы написаны — что, может быть, не так важно, но тогда я не узнал бы всего, о чем должен был рассказать мне тот, кто существует внутри меня.

Приоритет, отданный форме, позволил словам следовать прежде всего их звуковой реальности, и они сами установили между собой отношения, которых я не мог предвидеть. Необходимость избегать в столь тесном пространстве повторения любого, даже самого скромного словечка — если только повтор не был намеренным — стерла исходные мысли, образы, и под ними обнаружились другие. Формальное ограничение стало буром: пробивая один за другим уровни защиты, оно открыло доступ к воспоминаниям, которые не находили выхода или были бесследно вытеснены.

Это я и называю «вычеркивать больше». Форма, на уровне риторики пассивная, подчиненная тому, что мы, как нам кажется, знаем и хотим высказать, в поэзии позволяет деконструировать эти наши представления, раскрывать лежащие под ними другие слои смысла. Позволяет trobar [изобреть, находить (окситанск.)], играя на струнах языка.

Комментарии к отдельным стихотворениям цикла «Вычеркивая больше» призваны конкретизировать представление о «других слоях смысла», упомянутых автором; поэтому стоит предварить их несколькими словами о биографической основе образа его отца, вокруг которого строится начальная часть этого цикла.

Жизнь Эли Бонфуа (1888–1936), молчаливого, замкнутого человека, работавшего кузнецом в железнодорожных ремонтных мастерских, оборвалась рано, когда будущему поэту было всего 13 лет. Память об отце и его смерти, связанные с нею переживания отразились в некоторых рассказах Бонфуа, а затем и в его поздней поэзии. В предисловии к альбому фотографий заброшенных заводских цехов, которое Бонфуа написал по просьбе авторов, он признавался: «…мне запомнились и мастерские, и железнодорожные депо. Более того, эти воспоминания стали одним из основных слагаемых, основных источников моей памяти и даже, возможно, одним из сильнейших импульсов, побуждающих меня писать, — ведь, как мне теперь думается, я пишу для того, чтобы дать слово моему отцу, который не умел говорить. Когда я болел корью, ангиной, он приходил ко мне и садился у моей постели, но сидел молча, не говоря ни слова. Я не забыл эти моменты, я часто их вспоминаю» (Thierry Cardon et Michel Diaz, Atelier des silences, Saint-Claude-de-Diray, Jacques Hesse éd., 1997, II, p 11; тот же текст в книге: Dans un débris de miroir, Paris, Galilée, 2006, p. 95–96). Позже, в беседе со своим переводчиком, назвавшим стиль некоторых стихотворений цикла «безыскусным», Бонфуа отчасти согласился с ним, причем эту «тягу к разговорной речи» он объяснил «неосуществимым желанием говорить прямо и просто с тем, кто не говорил» (L’Inachevé, р. 229–230).

Стихотворения, посвященные отцу, — парадоксальные акты любви, попытки извлечь из бессловесности и безвестности человека, умершего давно, более шестидесяти лет назад. Эти попытки заведомо обречены на неудачу, такими признает их и автор. В то же время они позволяют ему раз за разом возвращаться к любимым мотивам, проблематизируя саму категорию образа, с одной стороны, а с другой — испытывая способность поэзии на мгновение восстанавливать утраченную целостность, латать «непоправимые разрывы». Фигура отца, кажется, по определению воплощает и глубокую близость с сыном, и не менее глубокое отчуждение от него, и воспоминания о собственном отце помогают Бонфуа исследовать через отношение «отец — сын» более широкую, общую ситуацию взаимодействия с другим, включая и «другого в себе». Важно также, что в образ человека на пороге смерти при этом может проецироваться не только фигура отца, которому сын пытается так или иначе «дать слово», но и фигура самого автора — старого поэта, чья жизнь в момент написания стихов близится к концу. Иногда эти две фигуры сливаются до неразличимости.

2

До чего же убог этот снимок! — на старой чернобелой фотографии, раскрашенной деревенским фотографом, изображен отец поэта; этот частный пример, по-видимому, иллюстрирует общую проблему художественной семиологии, как ее понимает Бонфуа, — противоречивые отношения образа и присутствия, которые он обычно ставит под вопрос. Тем самым фраза, открывающая стихотворение и книгу, получает более широкое значение.

3

вон тот смотрит на другого — незадолго до смерти автор сказал одному из комментаторов тома его поэзии в «Библиотеке Плеяды», что испуганный взгляд принадлежит ему самому, в то время примерно пятнадцатилетнему подростку, а «другим», на которого он смотрел, был его родственник. Здесь, разумеется, значимо не это конкретное обстоятельство, а «странный цветок», которым оборачивается старая фотография; свойство бытия, неотделимого от наших отношений с другими людьми, «расти где пришлось».

4

А смерти / Наши метафоры уже не нужны — метафорам, подменяющим своей иллюзорной бесконечностью бесконечность реальности, здесь закономерно противопоставлена смертная природа человека — предельная истина существования. Неизбежное искажение реальности в ходе воспоминания, упомянутое в предыдущем терцете, образует здесь параллель к оскудению реальности в метафоре, которая соединяет лишь обособленные аспекты вещей, не столько облегчая, сколько затрудняя доступ к любому целостному объекту. Примечательно, что в своих теоретических построениях автор сдержанно и даже критически высказывается о метафоре как художественном средстве. Например, в эссе «Кафка и поэзия» он пишет: «В целом, вопреки распространенному мнению, слишком легко принятому на веру, метафору нельзя считать подругой поэзии. Чтобы поэтический замысел обретал силу, ему нужно вволю черпать из бесконечной глубины вещей, которой метафора пренебрегает» (Б-2016, с 127). В одной из своих многочисленных работ, посвященных Бодлеру, Бонфуа называет метафору «опасной противницей» поэзии, противопоставляя ей