Дигамма. Сборник - Ив Бонфуа

ее почистить — нет, пусть все остается как есть, выпавшее из времени. Толкаю калитку, отворяющуюся с тихим скрипом, иду по дороге. Передо мной — чудесная даль ранней весны, мягкие складки земли, которых коснулись целительные руки бесконечно нежных красок. Дойду до места, где дорога, горизонт и небо разом делают поворот: туз внезапно появляются другие деревья, но от них веет тем же покоем… Теперь я понимаю!

Понимаю… и как же это просто, как ясно! Где витали мои мысли? Неужели я все еще, вплоть до самых последних мгновений, спал глубоким сном? Так и есть: и эти деревья вдали, не только каштаны, но, кое-где, каменные дубы и дубы обычные, и эти облака, утратившие красный цвет — чуть розовеют лишь две призрачные белые полосы, задержавшиеся на склоне холма, где, как говорят, можно видеть расставленные кругами камни, скорее всего надгробия, — и трава, приминаемая моими ногами, и жаворонок, что вспархивает, спугнутый шумом моих шагов, из-под изгороди, — да, все живое, курящееся над светлым сосудом, сложенным из различных природных форм, на краткое время перестало быть обычными сгустками материи, превратившись в знаки текста, каждый день предлагаемого нашей мысли — увы, без всякого результата — утренней зарей. Знаки, конечно, не простые. Бесчисленными кажутся различия, угадываемые в облике букв этого языка, который, умей мы его читать, позволил бы нам существовать по-настоящему, но в этот момент моим глазам открыты они все, все жирные и тонкие штрихи невидимого письма, и какое же блаженство, какой прекрасный смысл мирно дышат в словах, составленных этими буквами! Нет больше недавних формул, равенств, фантастических построений! Я понимаю, я разгадываю то, что мне сказано. И должен сделать так, чтобы эту речь услышали те, кто еще спит. Нужно быстрей отыскать в кармане блокнот, который я всегда беру с собой на прогулку.

Вот он. Где карандаш? Его я обычно кладу в тот же карман. Может быть, в другом кармане, в третьем? Ищу, и все происходит так, как если бы, лежа в постели, я повернулся к стене, — но небесный свет встречает меня и тут, отражаясь в побелке, и я снова слышу пение петуха, собачий лай, шум проезжающего автомобиля. Приподнимаюсь, слушаю. Что мне вспомнилось сейчас? Прекрасное стихотворение Мэтью Арнольда «Dover Beach»[163], особенно его последняя строфа. Стихи о ясной ночи, о спокойном море, но в них слышен и шум гальки, которую ворочает прибрежная волна.

Ah, love, let us be true

To one another! for the world, which seems

To lie before us like a land of dreams,

So various, so beautiful, so new,

Hath really neither joy, nor love, nor light,

Nor certitude, nor peace, nor help for pain;

And we are here as on a darkling plain

Swept with confused alarms of struggle and flight,

Where ignorant armies clash by night.

Кто я? Я вижу рядом мою любимую, мою спутницу, она, слегка откинув простыню, по-прежнему спит. И думаю о том, что ты сказала мне вчера и что я сегодня понимаю гораздо лучше, — это еще одна страница дневника, которого я не веду. Ты стояла у окна спальни. «Иди сюда», — сказала ты. И в ту же минуту: «Уже поздно!» Почему поздно? Потому что из вечер него света последних летних дней уже исчезло то, что можно было какое-то мгновение различить на трех или четырех высоких деревьях, растущих поблизости, — поразительный приток солнечного сияния, дара, приносимого светом земле. Ah, low, будем жить в этом «поздно», еще таком ярком! Это то же самое, что смотреть на darkling plain[164], правда?

II[165]

Раскрытые объятья

В глубине пустой комнаты, перед альковом, занавеска, ее складки колышутся под ветром, которым дышит широкое грозовое небо. Материал занавески — слова, даже фразы, и одна из этих фраз — нарисованная фигура, молодая женщина с печальным лицом, в платье, расшитом мелкими плодами и цветами[166]. Кто она, кем была в моем здешнем детстве, одном из многих? Не оживает ли она в эту минуту? Да, она движется, раскрывает объятья, наклоняется ко мне — но чья-то рука, бог знает где, я не вижу, сдвигает занавеску, и эти слова наползают друг на друга. Теперь все заволокло алым, чуть ли не кровавым цветом, насквозь пропитавшим тяжелую ткань.

А что скрывала занавеска? Постель! Обнимая друг друга, почти нагие, там спят небо и земля[167]. В доме, куда я вернулся спустя столько лет, настала ночь; меня это не удивляет. И Большая Медведица, которая появляется в последние годы жизни, — самое прекрасное созвездие — задумчиво омывает своим блеском мужчину и женщину тех давних дней.

Здесь была гостиная. Возле большого продавленного дивана и сейчас стоят букеты сухого лунника в двух тусклых стеклянных вазах. Я так любил эти буроватые цветы, эти желтые листья! Сидел рядом, отзываясь на их шепот словами, которые придумывал сам.

Но как бы почтительно я ни прикасался к ним теперь, аромат лунника угасает под моими пальцами, листья отрываются от стеблей, лепестки осыпаются. Так в прошлом археолог видел фигуры, выходившие навстречу из погребальной камеры, — царя, может быть, или царицу, — но тут же, спустя мгновение, обращавшиеся в прах. Призраки, да, но в их руках еще блестят золотые маски, снятые с лица после пробуждения. Беру несколько кружков лунника, кладу в жестяную коробочку. Сколько раз дом, давно опустевший, наполнялся утренним солнцем, сколько раз по плитам пола растекался багровый свет заката? Выхожу из гостиной. Тысячи птиц, всех пород и размеров, летают, сталкиваясь, крича, в спальнях, одна из которых заперта на ключ; все, что я могу, — это дергать ее дверь.

На заре времен

Я снова в доме из давнего прошлого. И крайне удивлен тем, что все комнаты здесь просторнее, чем я помню; особенно разрослась лестница — средоточие моих воспоминаний, место, где я любил, спускаясь каждое утро с нашего второго этажа, сидеть на одной из ступеней, в приглушенном свете, который сочился из-за толстой кованой двери, слегка приоткрытой. Там же я наслаждался прохладой в жаркие часы дня. А однажды я с этой лестницы упал: отец испугался, закричал, схватил меня на руки.

Но я не помнил, насколько широкими и глубокими были эти ступени из массивного серого камня и как величественно они шествовали вверх,