Дигамма. Сборник - Ив Бонфуа

Расплылись, переполнив невнятные слова.

Все равно, эти слова сейчас — почти свет,

Играющий радугой погибших знаков.

Ливень размыл грезившийся смысл,

Чернила стали лужей, где мчится небо.

Будем любить слова облаков,

Они тоже были письмом: наш морок,

Но пронизанный и спасенный светом.

Должен ли я разгадать эти фразы?

Нет, их гибель мне скажет куда больше.

В их ночи мне чудится встающий день.

PERAMBULANS IN NOCTEM[140]

I

В мастерской художника[141]

В мастерской художника at the very witching time of night[142]. Набраться духу и подняться по скользким щербатым ступеням, еле освещенным луной, туда, где целый день работал мой друг, — можно ли в этот поздний час придумать что-то более интересное?

Ощупью нашел на верхней площадке вторую дверь, толкнул, вошел внутрь. Почти полная темнота, ясно только, что справа от меня, на расстоянии вытянутой руки, встает шершавая стена: бесконечно высокая, поднявшаяся к неведомому небу, которым укрыт один из многочисленных здешних миров, — черному, без единой звезды. Держась за стену, прижимаясь к ней, двигаюсь дальше, но стараюсь ступать осторожно, потому что мастерская, я знаю, заставлена мольбертами, столами, открытыми банками с краской. Кроме того, там и сям бесформенными кучами навалено мокрое тряпье.

Но что это? Что-то живое: под рукой у меня, на изрядной высоте от пола, мохнатая спина. И я, видимо, напугал эту овцу — она отскакивает с блеяньем, производящим в темноте переполох; со всех сторон, даже из дальних углов, доносится топот, слышится толкотня, мычат коровы, ревут ослы; время от времени ровный унылый гомон невидимых существ нарушается чьим-то пронзительным визгом. Мой друг-художник, уж не портретист ли ты? Если я найду выключатель, зажгу свет — что я увижу прямо перед собой? Лица, нет, морды, большие уши, стоящие торчком, бесчисленные глаза, уставившиеся на меня с неизменным страхом и глухим недоумением, на которые обречено все живое?

Да, но где он, этот свет? Теперь я, сдается, иду по песку и рядом со мной плещут теплые набегающие волны: я слышу их шум, вдыхаю запах… Веду рукой вдоль стены. Что тут, стол? Карандаши, листы бумаги? Нет, нет.

Художник, ты так осторожно работал кистью накануне, ты делал все, чтобы не дать миру состариться! Пристально вглядывался в краски, большими ножницами выхватывал синие, зеленые куски из жизни, смерти, желания, детства. То так, то иначе давал утреннему свету пробиться сквозь густую листву — и каждый раз он возникал неожиданно, он вдохновлял, он был прекрасен. О художник, о мой друг, ты несомненно существуешь! Доказательство — этот черный, по всему судя, плащ, inky cloak[143], бесшумный, твердокаменный, словно из цемента… Плащ, который я ощупываю вслепую на вешалке перед еще одной дверью, где остановился в эту минуту.

И мимо меня проходят двое. Один говорит другому: «The air bites shrewdly, it is very cold»[144]. Широко распахивает дверь, и оба, смеясь, выходят наружу. В глаза бьет лунный луч, узкий, но довольно яркий: я успеваю заметить тебя вдали, посреди мастерской, в которой ты продолжаешь свой нескончаемый поиск. Где мы сейчас? На крепостной стене. Ты сидишь под одним из массивных зубцов, прислонился спиной к камню и не глядишь в небо, в самом деле беззвездное. И поднимаешь над собой бумажные листы, сочащиеся кровью, — это еще одно лицо, лицо какого-то бога, великое страдание, которое ты чтишь. Чем же ты занят теперь?

Глядя с порога, я не мог понять, но оказалось, что в действительности я стою совсем близко, мой друг, и вижу, какого ты огромного роста: исполин-садовник, ты направляешь поток воды — зеленой, и синей, и охристо-желтой, и, конечно, черной, и красной, как закатное небо, — на подвижные складки поля, где зародился мир. Вода эта течет из бесконечной дали, чтобы дать новую жизнь вспаханной почве. Потянулись вверх какие-то растения, еще вчера не знакомые ни тебе, ни мне. И овца, что со мной столкнулась, вновь подошла ко мне вплотную. Она тычется головой в мою руку, она дрожит. Чего-то просит, ясно — как все мы просим на этой земле.

За мастерской большой сад или парк, деревья другой эпохи, старые дорожки уходят вглубь, но уже нигде не кончаются. Спустя некоторое время я останавливаюсь перед какой-то хибаркой. Можно подняться по трем ступенькам, войти: всего одна небольшая комнатка, стол, на котором некогда оставили клубок веревки. Клубок размотался, свободный конец веревки свисает со стола, почти касается пола.

Труд переводчика

Перевести? Молодой переводчик ныряет. Слова абсолютно точные, потому что он всегда останется молодым, а страница, на которую он глядит, — настоящий океан, непроницаемая масса воды. Множество солнц рассыпалось по слегка волнящейся глади мелкими искорками, с виду веселыми, но он знает: под ними бездна, сначала зеленый, затем сине-зеленый, донельзя темный, слой, и очень скоро — сплошная чернота.

Нырнул. И тут же вокруг замигал смутный свет: иные проблески кажутся живыми существами. Вот один, прямо перед ним — что это? Он подплывает ближе, смотрит: нечто шарообразное, подрагивающее, с бледным огоньком внутри. Может быть, мерцает старая перегорающая лампочка над столом, заваленным книгами? Действительно, там сидит студент, уткнувшись лбом в тетради, обхватив голову руками. По-видимому, задремал. Окна комнаты наглухо закрыты, но снаружи в них яросгно хлещет вода. Какая тишина!

Не останавливаться: плавными гребками плыть дальше, отдаляясь от этой медузы.

А там что, еще более тусклое? Все тот же молодой человек! Кричит, отбивается, пытается вырваться из рук двух угрюмых сбиров. Они, ясное дело, сейчас его скрутят и уведут — куда? Розенкранц и Гильденстерн[145] за работой, понятно.

И снова эти существа, эти вспышки, ближе, дальше.

Что это? Живые организмы? Медузы, как я уже сказал, или осьминоги, повисшие без движения? Один из них уставился на меня взглядом, сочащимся из-под века… Или просто красивые облака, застывшие в этом подводном небе с его неимоверными красками, каких наверху не бывает ни утром, ни вечером? Может быть, всего лишь слова, всего лишь мысли? Не что иное, как нагромождения образов, лишенных значения, но неотступных — от которых не избавишься ни усилием памяти, ни напряжением воли? Клубы дыма, вьющегося спиралями в воде, теперь не столько зеленой, сколько