История в афоризмах. По всемирной истории на 80 крылатых фразах - Хельге Хессе

бедность снова вынудила его заняться преподаванием. Ученик, которого ему доверили, оказался ни много ни мало принцем Уэльским, позднее ставшим королем Карлом II. Позже он скажет о Гоббсе, что тот-де самый странный человек, какого он когда-либо встречал. Тем временем благодаря выходу в свет сочинения «De cive» («О гражданине») к Гоббсу пришел успех, и его имя стало известно далеко за пределами Англии и Франции.

В те дни Гоббс внезапно так тяжело заболел, что его даже причастили как умирающего. Несколько месяцев он оставался прикованным к постели. И хотя в конечном счете Гоббс поправился и прожил еще тридцать лет, хворь с тех пор не оставляла его. Симптомы последующих лет позволяют предположить болезнь Паркинсона. Ослабевший и все более полагавшийся на секретаря, он постепенно отказывался от создания большой целостной философской системы. Зато ему удался другой замысел. Наперекор своему болезненному состоянию он нашел силы для работы над «Левиафаном», ставшим его самым знаменитым произведением. Книга вышла в Лондоне в 1651 году и незамедлительно вызвала скандал. Она была запрещена. Все или почти все отвергли ее. Что же такого ужасного написал Гоббс?

Одна цитата из Гоббса циркулирует до сих пор и содержит экстракт развитой в книге мысли: «Homo homini lupus» («Человек человеку — волк»). Все снова и снова высказываются мнения, что фраза эта взята из «Левиафана». На самом же деле мы находим ее в сочинении «О гражданине».

В посвящении, адресованном его покровителю, лорду Кавендишу, Гоббс пишет: «Но теперь верны оба постулата: человек для человека — Бог, и человек для человека — волк; первое, если сравнивать друг с другом граждан, второе, если сравнивать государства. Следовательно, человек — это Бог для человека, если сравнивать между собой граждан».

Сами слова заимствованы из комедии «Ослы» римского поэта Плавта (ок. 250–184 до н. э.). В «Левиафане» Гоббс отстаивал то убеждение, что, хотя человек в отличие от животных и имеет некую свободу воли, он остается рабом чувства самосохранения. Стремясь всегда быть лучше и успешнее своих сородичей, человек действует, как хищник. Поэтому в конечном итоге человек в своих поступках руководствуется не верой и не церковными догматами, а чистой корыстью, даже жадностью, что в конечном счете приводит к тому, что люди постоянно борются друг с другом, и это выливается в войну всех против всех. Жадность как стимул человека — чудовищный ход мысли для того времени!

Гоббс задавался вопросом, как разорвать этот порочный круг. Решение он нашел в создании всемогущего государства, а поскольку Бог, так или иначе, оставался ни при чем, ибо только человек понуждает человека, то в рассуждениях Гоббса он не играл значительной роли. Только люди создают государство. Они делают это, заключая друг с другом общественный договор. В нем они обязуются безоговорочно передавать суверену все права, которые даны им в естественном состоянии, и не оказывать никакого сопротивления его воле. Таким образом, государство приравнивается к тому образу, который провокационно вынесен в заглавие книги, — к Левиафану.

Левиафан — это ветхозаветное чудовище из Книги Иова, которое под силу победить лишь Богу. Что же хорошего в этом ужасном, всемогущем государстве-Левиафане? Только оно, по убеждению Гоббса, в состоянии установить между людьми желанный мир, обеспечив благополучие общества и индивидуума. Но в сущности, установленный и охраняемый этим государством мир можно характеризовать лишь как отсутствие войны. Впрочем, для Гоббса, свидетеля ужасов Тридцатилетней войны, войны за независимость в Голландии и английской гражданской войны, этого было вполне достаточно.

В то же время понятно, что идеи Гоббса почти повсюду натолкнулись на резкое неприятие: стремящиеся к добродетели пуритане осуждали представление Гоббса на том основании, что нет-де ничего важнее морали. Для Гоббса же мораль и вера в государстве, которому для обеспечения общего мира и безопасности следовало действовать лишь на основании целесообразности, оставались частным, а никак не общественным вопросом. Англиканская церковь тоже отвергла дерзкие заявления Гоббса, поскольку ими он, казалось, окончательно оттесняет ее на обочину политических событий. Кроме того, гоббсовское восприятие Бога и человека совершенно противоречило основным постулатам англиканской церкви. Приверженцы королевской власти тоже с пренебрежением отнеслись к учению Гоббса о государстве — учению, которое не основывалось на столь привычном «естественном» ниспослании власти Богом. Наконец, парламент обиделся на Гоббса за то, что тот ставит государство выше всех партий, делая его абсолютистским.

С сегодняшней точки зрения решающий пункт критики государственной модели Гоббса — это односторонность предложенного им общественного договора: а где же обязательства государства? Что оно вносит в договор? Ибо государство или суверен — а таким сувереном мог быть и король — предстает по Гоббсу лишь извлекающей выгоду стороной. Оно не может лишиться своих прав даже вследствие невыполнения своих обязательств. Напротив, граждане необратимо уступали все свои права государству. И пожелай они уклониться от своих обязанностей, государство в любое время принудит их к повиновению. Причем именно такого принуждения Гоббсу и хотелось. Для него важнее всего было одно: не дать возобновиться войне.

Гоббса часто упрекают в том, что своими идеями он оправдывал абсолютизм — ту форму правления, при которой король держит в руках всю власть, которая не ограничивается ни парламентом, ни такими сословиями, как дворянство и духовенство. Абсолютизм к тому времени уже давно появился в Европе как форма правления. Например, во Франции Людовик XI заложил его основы еще во второй половине XV века.

Но в действительности нельзя переоценивать значение работ Гоббса для абсолютизма. Поскольку защитники Гоббса радикализировали не только его идеи, но и мысли француза Жана Бодена (1529–1596), который еще до Гоббса пытался утверждать, что лучшая форма правления найдена европейскими абсолютными монархиями.

Приверженцы абсолютизма ссылались на право, данное монарху Богом. Однако подобное обоснование значительно расходилось с воззрениями Гоббса. Представление Гоббса было ближе к представлению его современника, голландца Гуго Гроция (1583–1645), который видел основу для совместной жизни и правового устройства исключительно в допущении права существования человека и государства, следовательно, в неком естественном праве. Тем не менее однобокая точка зрения Гоббса на отношения государства и гражданина позднее давала революционерам и тоталитарным правительствам философское оправдание для своих действий. Они заявляли, что представляют большинство, и ссылались на необходимость сильного государства.

При всей справедливости упреков не следует, однако, упускать из виду многоплановость и революционность, а также неоднозначность мышления Гоббса. Он считается одним из первых европейских философов, который осознал человека как индивидуума. Иные полагают, что он наделил новым смыслом право на существование государства, поставив примат мира прежде примата королевской власти. И, объяснив, что миром движет инстинкт самосохранения человека, а не Бог, Гоббс разделил государство