Рассветы новой Земли 3. Последний рубеж - Инна Ласточка (Ness Quik)

Голубой мотылёк, исполняющий все её желания, не откликнулся на её зов. Центральный компьютер мог без труда заменить его, но с мотыльком было намного удобнее, с ним можно было скрывать что-то важное или наоборот услышать что-то необходимое, не давая о себе знать и не оставляя следов в системе. Октавия соединила два указательных пальца напротив ключиц, скрытых под металлическими пластинами, и обратилась надрывным ритмичным мотивом.

— Где он? — слышалось в нём. — Всем постам, всем, кто меня слышит, где… — звук, который она выпустила из своего горла, не смог бы перевести ни один переводчик, но так звучало имя её верного друга, её мотылька.

Мгновение тишины, и вот на неё ворохом посыпались ответы с самых разных уголков «Иллариона». Никто не знал, где мотылёк. Никто его не видел с самого сбоя, и ни одна система не могла его обнаружить. Они даже просканировали внешнюю сторону, опасаясь, что мотылёк случайно вылетел в космос и остался там, но везде была пустота.

— Ищите! — бросила Октавия и тут же обернулась, потому что в этот момент дверь сада раскрылась, и в начале аллеи биохимических растений появилась высокая тёмная фигура.

Лар, не меняя человеческого облика, однако крепко сжимая в кармане стабилизатор, уверенно прошёл до самого конца и, остановившись в четырёх шагах от Октавии, произнёс с лёгким поклоном:

— Си Де Ра…

— Мари… — настороженно окликнул Антон, когда они с Ниной вошли на мостик. — Мари?

— Я вас слышу, капитан, — ответил её голос.

Нина отвернулась, заметив слёзы на глазах Антона, и коснулась спинки кресла второго пилота. Как приятно было вернуться сюда.

— Как странно быть здесь после всего, — прошептала она, — всё такое… такое настоящее и родное.

Антон сел в своё кресло, потянулся рукой к штурвалу, но в последний момент передумал и вместо этого поставил локоть на панель управления, а потом закрыл лицо ладонью. Его плечи вздрогнули.

— Мари, — Нина сжала спинку кресла так, будто это было единственным, что держало её на ногах, — с тобой всё в порядке?

— Более чем, лейтенант Леоновенс.

— Тогда в чём дело? Обычно ты много говорила, комментировала ситуацию, а сейчас отвечаешь односложно, молчишь и даже не замечаешь, что наше состояние нестабильно. Учащённое сердцебиение, чувства, о которых ты ничего не знаешь… вот это вот всё.

МАРИ очень долго молчала, а потом тихо, надрывно, почти как человек, произнесла.

— Вы правы. Я ничего не знаю о чувствах.

Она так резко замолчала, что Нина и Антон невольно переглянулись. Если бы они не знали, чей это голос, они бы решили, что с ними говорит женщина, которая едва сдерживает слёзы.

— Что ты имеешь в виду? — взволнованно уточнила Нина, отпуская кресло.

— Я система. Я не знаю, как это объяснить.

— А если бы ты была человеком? — Антон посмотрел туда, где небольшой прожектор мерцал отблеском голубовато-зелёного света, прожектор, из которого обычно появлялась голограмма МАРИ. — Чисто гипотетически, что бы ты сказала в этом случае, если бы была человеком.

— Я бы сказала, что мне горько, — МАРИ сделала многозначительную паузу, — и стыдно признавать, что я предала вас, что не справилась и заставила пережить столько боли. Из-за меня вы потеряли свои семьи второй раз.

Антон не смог говорить. Он вскочил с кресла, сжав кулаки до побелевших костяшек пальцев, и прошёл к выходу, но у двери резко остановился и несильно стукнул кулаком по стене. У Нины слёзы текли по щекам, но она не чувствовала их, лишь испытывала щемящую нежность, боль и любовь к той, кто не был и никогда не будет человеком.

— Знаешь, — хрипло произнёс Антон, — Мари, — он шмыгнул носом, — людям бывает больно от того, что кто-то… покидает их навсегда… — голос его сорвался и стал надтреснутым и тихим, — но те, кто уходят… на самом деле всегда остаются рядом. Пока мы их помним, — Антон вытер кулаком лицо, не оборачиваясь, не желая знать, что чувствует Нина. Это было невыносимо тяжело, и двойного испытания, казалось, он просто сейчас не вынесет.

— Вы спасли мне жизнь, — сказала МАРИ, — без вашей поддержки я бы не справилась. А я принесла вам столько боли. Вы жертвовали жизнью ради меня, а я… я ничем.

Слова такие по-человечески живые, звучащие холодным безэмоциональным голосом МАРИ, рвали душу в клочья. Нине отчаянно захотелось её обнять, но за невозможностью этого, она бросилась к Антону и обняла его со спины, прижалась к нему и разревелась. Он обернулся, обнял её в ответ и тоже не смог сдержать слёз. Так они и стояли, не в силах отпустить этот разговор, не в силах выдохнуть это чувство, которое ни один из них не смог бы сейчас охарактеризовать. Слёзы лились из них освобождающим потоком, и от того они не сразу заметили, как маленький прожектор проскользил по потолку и выплеснул пучок света прямо рядом с ними. Голограмма МАРИ прорисовалась сначала голубыми полупрозрачными пикселями, а затем превратилась в молодую женщину с завитками тёмных волос, медовыми глазами, в которых будто бы плескалось солнце, и в платье цвета моря, воздушном и невесомом. МАРИ шагнула ближе к своим пилотам и, подражая их позам, обняла обоих, как могла бы обнять старшая сестра.

Они не почувствовали её, не смогли коснуться или ощутить её присутствие, но увидели. Они увидели это. Одно только знание, что МАРИ так поддерживала их, так стремилась к ним, что не только преодолела системный код более сильной программы, но и попыталась понять их чувства, которых у неё никогда не было и не будет, вызвало новые слёзы, а вместе с ними и чувство благодарности. Чувство, которое обрело название, и которое объединило их навсегда.

— Вижу, переводчик не понадобится, — с усмешкой, присущей ей, заявила Октавия и пошла сквозь аллею к скамейке из сплава метала и камня. Она села и расправила длинный шлейф своей юбки. — У вас какая-то миссия, Ларсион ук Сол?

Лар пошёл следом и остановился подле неё, не желая садиться, хотя она недвусмысленным жестом предложила ему это. О, нет. Ему хотелось видеть её лицо, глаза, каждое движение, которое она сделает.

— Вы смеётесь надо мной? — серьёзно спросил он. От его привычной дурачливости и ехидства не осталось и следа, здесь он был полноправным флёрсарин и сыном своей матери. — Вряд ли для вас стало секретом, что я провёл на Реге много лет после