Райские сады кинематографа - Валерий Яковлевич Лонской

А тогда сидевший передо мной непоседливый молодой человек казался мне забавным и излишне темпераментным.

Приглашенные поэты вместе с аспирантом восседали на сцене вокруг стола, как герои чеховских пьес. Один за другим они выходили на авансцену и с чувством читали свои стихи. По три-четыре стихотворения за выход.

Через полчаса, чтобы дать им передохнуть, да и залу дать передышку от поэтических образов, на авансцену выскакивал аспирант, щуплый, но решительный, с боевито стоящим хохолком волос на голове, и начинал рассказывать с критическим запалом о процессах, происходящих в современной западной и американской литературе. Нечто вроде образовательной лекции. Поначалу зал воспринимал его спокойно, как необходимый довесок к главному блюду, явно организованный не без участия руководства института. Чтобы был некий баланс между поэзией, возбуждающей молодежь, толкающей ее к свободомыслию, и критикой буржуазного образа жизни, образа, который обустроился в западной литературе и с которым нам не по пути.

В первом своем выходе аспирант набросился на немца Генриха Бёлля. Критиковал его роман «Бильярд в половине девятого». Дескать, автор-пацифист недопонял, недоосознал, не увидел, в силу своей буржуазной ограниченности… И прочее, и прочее.

Тут Кеосаян задергался, завертел головой, нервно оглядывая сидящих рядом: дескать, ребята, что происходит? И спросил у соседа: «Кто это?» Он, видимо, прослушал, когда аспиранта представлял ведущий. Сосед объяснил, кто это.

Во втором заходе досталось Альберу Камю за роман «Чума», за его «убогий» экзистенциализм, чуждый нам, советским людям, умеющим сохранять классовый марксистский взгляд на процессы, происходящие в мире. Тут Кеосаян буквально запрыгал на сиденье, словно под ним оказалась раскаленная сковородка. «Он что, больной?! Что он несет?! – опять обратился Эдик к соседу. – Он ох. ел на почве соцреализма?» Сосед согласно кивнул.

И зал при втором выходе аспиранта как-то недружественно зашелестел, словно морской прибой в преддверии приближающегося шторма… А аспирант, дергая хохолком, воинственно продолжал честить беднягу Камю.

Потом опять пошли поэты – Поперечный, Евсеева… Стихи с чувством. И сидящие в зале постепенно успокоились, вовлеченные в мир поэтических образов.

Когда вылетевший в третий раз к рампе аспирант бойко набросился на американца Эрнеста Хемингуэя за роман «По ком звонит колокол», который в его понимании оказался слабым и в идейном, и в художественном отношении, зал как-то притих, ошеломленный. Хемингуэй в то время был одним из любимейших писателей молодежи, и в зале у него оказалось немало поклонников. Щуплый же поборник социалистического реализма, не чувствуя напряженной тишины, возникшей за пределами сцены, упоенно продолжал клеймить классика мировой литературы.

Не выдержавший очередного словоблудия Кеосаян вскочил со своего места – он буквально вылетел вверх из своего ряда – и, сложив ладони рупором, громко крикнул через весь зал, обращаясь к аспиранту:

– Молодой человек! Дрочить поменьше надо!..

Пауза – и зал зашелся от дружного хохота. Смеялись все. Реплика била наповал.

Чтобы выкрикнуть такое на весь зал, в присутствии членов ректората, парткома, в присутствии множества педагогов, явившихся на этот вечер, требовалась немалая отвага, и не знаю, кто еще, кроме Эдика, мог бы это сделать.

А что же с аспирантом? «Умытый» подобным образом, растерянный, жалкий, он тут же ретировался за кулисы. И больше на сцене не появился. Исчез. Словно его и не было в природе.

А поэты прекрасно обошлись без него.

Прошли годы. Так уж получилось, что в апреле 1994 года, когда умер Эдик Кеосаян, я, являясь в тот период председателем Московского союза кинематографистов, вел в фойе Белого зала СК посвященную ему панихиду. Слушая скорбные речи выступавших и поглядывая на лицо усопшего Эдика, я вспоминал его, живого, озорного, остроумного, и веселые события, связанные с ним. Вспомнил я и о его поступке на вечере поэтов во ВГИКе. И дал себе слово когда-нибудь об этом написать.

Первая экспедиция и знаменитые американцы в гостинице «украина»

В 1959 году, работая на Киностудии имени М. Горького, я поехал в свою первую экспедицию на съемки совместного советско-французского фильма «Леон Гаррос ищет друга». Режиссером фильма был француз Марсель Пальеро, в прошлом киноактер, снявшийся в свое время в главной роли в культовой кинокартине – родоначальнице «неореализма» – «Рим – открытый город», поставленной Роберто Росселини. Снимал фильм «Леон Гаррос ищет друга» известный советский кинооператор Владимир Раппопорт, соратник Сергея Герасимова по многим фильмам, и в частности по масштабному фильму «Тихий Дон», завершенному двумя годами ранее.

Две недели киногруппа снимала натурные объекты в городе Жданове на Азовском море (ныне, как и до советской власти, во времена которой было переименовано немало городов, этот город обрел свое прежнее имя – Мариуполь). Но основные съемки происходили не в городе, а на комбинате «Азовсталь», куда попадают герои фильма, три французских туриста, которых принимают за инженеров-сталелитейщиков. И местные инженеры пытаются понять, по какой технологии варят сталь французские специалисты. В связи с этим возникает много недоразумений.

После съемок в Жданове группа переместилась в Грузию, в город Тбилиси, где, бездельничая, мы провели несколько чудесных дней, знакомясь с достопримечательностями города. Потом переехали в Кахетию, в город Гурджаани, где две недели тоже провели в праздном безделье. Произошло это по причине того, что сидевшие в Тбилиси режиссер и авторы сценария (С. Михалков, Л. Зорин, М. Курно и С. Клебанов) переписывали «грузинские сцены» с учетом местных реалий.

И уже после этого киногруппа приступила к съемкам в Кахетии сцен из грузинской жизни, показывающих местный быт, обычаи, местную свадьбу и прочее. Съемки в Грузии проходили с начала сентября по октябрь месяц. Сколько было затрачено сил, эмоций – невозможно передать! Совместная постановка с французской фирмой «Просинекс» – дело серьезное, и наши старались быть на высоте! Каково же было мое удивление, когда, посмотрев впоследствии готовый фильм, я не увидел там ни одного эпизода, ни одной сцены, снятых на грузинской земле. Все это, к несчастью, вылетело в корзину. Тогда меня это заставило о многом задуматься.

Снимались в фильме замечательные актеры – наши и французские. Французы: Леон Зитрон (известный в то время французский телеведущий, по национальности еврей, ведущий родословную из России), Жан Рошфор (тогда еще совсем молодой человек, сделавший карьеру в 70–80-е годы, когда он выступил в целом ряде фильмов партнером Алена Делона и Жан-Поля Бельмондо) и Жан Гавен – прошу не путать с Жаном Габеном. Гавен был весьма популярен в то время после фильма режиссера Кристиан-Жака «Если парни всей земли…», где он сыграл одну из главных ролей. (Гавен также сделал успешную карьеру в 70–80-е годы,