Сколько лет, сколько зим… - Мария Семеновна Корякина-Астафьева

Танька Исупова пододвинулась к Лизке, платье на коленки натянула и тихо сообщила:

— Там недавно мужик один сгорел. Лег спать и сгорел…

— Ага, — подтвердила Лизка. — Папка рассказывал. Может, пьяный был, может, усталый. Прилег отдохнуть — тепло, и не почувствовал, как гореть начал…

— Гореть — это страшно. — Как взрослый, покачал головой Ленька.

— А ты помнишь, как папка наш тогда чуть не сгорел, когда за карасями ходили? — спросил Генка.

— Ага. Было дело, — хохотнул Ленька.

Дядя Егор никогда в жизни не был рыбаком. Но прослышал как-то, что на Белоусе в озерах карася развелось видимо-невидимо — хоть руками лови! И караси все жирные, как поросята, крупные… Он где-то раздобыл небольшой бредень, уложил его вместе с едой в заплечный мешок, забрал Генку с Ленькой и отправился.

Путь неблизок. Пока добрались, уже начало смеркаться. Не теряя времени, сразу принялись за дело.

Генка с Ленькой брели вдоль одного берега по пояс в воде, а дядя Егор с другой стороны. Озеро было узкое, как арык, и длинное. Карась сначала попадался хорошо, но последние заходы были почти пустые — пять-шесть рыбешек.

— Вычерпали! — решил дядя Егор и направился к другому озеру. Это было пошире, у берегов густо заросло осокой, камышом и желтыми лилиями. У дяди Егора деревянная нога глубоко увязла в жиже, путалась в водорослях, и, пока он ее вытаскивал, бредень ослабевал, караси поверху уходили из сетки.

Генка стал помогать отцу. Ленька остался один. Как по шаткому, податливому дну, шагал он по водорослям, всматривался в воду, тянул бредень. Все было нормально, пока в водорослях не начали попадаться провалы. Как только Ленька угадывал в провал и терял под ногами опору, он бросал палку, привязанную к бредню, и выскакивал на берег.

Генка глядел на Леньку, на всплывающий бредень и плевался от досады. Дядя Егор топал деревяшкой, бил себя по бедрам руками, кричал «ечмену кладь» и другие слова, которых никогда не произносил прежде. Ленька виновато забредал в воду, подбирал палку и шел, пока снова не оступался…

Усталые и расстроенные, разводили ребята костер. Дядя Егор сопел трубкой, отвязывал деревянную ногу и молчал. Он пристроил кое-как сушить намокшую деревяшку поближе к костру, отжал и маленько подсушил штаны, портянку, надел на себя, затем натянул телогрейку и улегся к костру спиной. Парнишки вырыли под кустом ямку, сложили в нее карасей, прокладывая их осокой, затем подживили огонь и тоже улеглись.

Среди ночи они проснулись от какой-то возни, выкриков дяди Егора… Телогрейка на нем дымилась. Он катался по траве, ругался, искал деревянную свою ногу и все хватался за грудь, пытаясь расстегнуть пуговицы на телогрейке, но не успевал и снова начинал кататься.

Ленька с Генкой растерянно глядели на него и не сразу поняли, что произошло. Генка догадался первый, бросился к отцу и покатил его, как чурбак, в реку.

Тяжело плюхнулся дядя Егор в воду, взвыл протяжно и стал шумно барахтаться. Он с трудом выбрался из воды и пополз к огню. На телогрейку налипли раздавленные водоросли, струйками скатывалась вода, и дядя Егор походил в этот момент не то на черепаху, не то на водяного. Ленька посмотрел на него, упал в траву вниз лицом и, загребая руками траву, трясся от смеха.

Генка сдерживался из последних сил, суетливо помогал отцу раздеваться, скидал в костер все дрова, заготовленные на ночь, еще раз оглядел отца, почесал бородавку, пнул Леньку и помчался в кусты. Ленька соскочил и бросился за ним.

Мальчишки поджимали животы и долго, до слез хохотали, пока не обессилели. Наконец они появились у костра, уселись, стараясь не смотреть на дядю Егора.

— Где улов-то? — через некоторое время сердито спросил он. — Рыбаки, ечмена-то кладь!

Ребята раскидали завянувшую осоку и стали бросать рыбу в мешок. Затем свернули бредень и уложили его поверх рыбы. Дядя Егор с кряхтеньем поднялся и, припадая на деревянную ногу, пошел вдоль берега, искоса заглядывая в темную воду…

Недолго еще посмеялись, повспоминали и замолкли. Вылитый шлак остыл, сделался невидимым.

— Какая луна-то большущая высунулась, — удивилась Галка, посмотрев на «школьную» гору. Я тоже посмотрела на луну, потом на тусклый огонек в нашем кухонном окне: мать занавешивала лампочку полотенцем, а вовсе свет не гасила, потому что малые ребята часто просыпаются ночью, то по нужде, то пить, и сразу же представила, как ребятишки сладко посапывают во сне.

Генка поднялся первым, взял у Лизки с коленей колотушку, несколько раз ударил ею по рельсу, затем спустился по тропинке к аптеке и пошел впереди, выстукивая колотушкой что-то похожее на барабанную дробь. Эта ночь, как и вчерашняя, как и первая, прошла спокойно. В душе мы немножко сожалели: каждому хотелось сделать что-нибудь смелое, хотя мы понимали, что для того и дежурства, чтобы все было спокойно.

СЕРАФИМ

Соседи Бобалихи, аптекарь Серафим Денисович Дубов, жена его, Манефа Павловна и дочка Наташа, люди были тихие, уважительные, и все трое очкарики. Серафим Денисович вместе с женою лекарства готовил и выдавал по рецептам или продавал, а она и посуду мыла, и уборку в аптеке делала. Наташа училась в первом классе, а после школы с большой, чуть не до полу, коричневой папкой ходила обучаться музыке.

Серафим — так звали мы его между собой, — сколько помнили, все время работал в аптеке. Мы часто, даже слишком часто, ходили в аптеку, а Серафима считали своим первым другом. Отворим, бывало, дверь и по одному, на цыпочках, будто в больницу, войдем в светлое и чистое помещение, пропитанное лекарственными запахами. Встанем в сторонке, чтобы людям не мешать, и ждем.

Серафим за прилавком. Лицо у него тонкое, бледное, с реденькими веснушками на небольшом, аккуратно, как лопаточка, срезанном носу. Губы полные, глаза светло-голубые и ласковые. Бровей и ресниц почти незаметно, а светлые прямые волосы упрятаны под белую шапочку-колпачок. Голос у Серафима тихий, и весь он очень тихий и очень добрый. Кто бы ни вошел в аптеку, хоть взрослый человек, хоть ребятишки, Серафим тут же поправит очки в тоненькой оправе, широко расставит худые руки на краю прилавка, чтобы не закрыть витрину и не выдавить стекло, чуть наклонится вперед и скажет:

— Я вас слушаю.

Приметив нас, столпившихся возле окна, он тут же пройдет за прилавком, остановится напротив, так же обопрется о край витрины и так же скажет:

— Я вас слушаю.

Мы маленько потопчемся, помолчим, и кто-нибудь робко спросит то, что спрашиваем всякий раз:

— У вас есть пустые коробки?

— Вам коробки нужны? Минуточку. Я сейчас посмотрю.

Серафим ненадолго