Резервная столица - Виктор Павлович Точинов

— За тридцать тыщ наш металлолом можно бы и отдать, — Гонтарь кивнул в ту сторону, где стояла отстрелявшая свое 70-К. — Да только как же нам сдаться, когда вы драпанули без оглядки?

Он смял листовку в плотный комок, щелчком отправил в кусты.

— А я по назначению употреблю, — сказал Яков. — Что-то брюхо крутит после гороха да малины, а бумага тут мягкая.

— Сдурел?! Выбрось! Лопухом при нужде подотрешься. Их недаром на такой бумаге шлепают, чтоб на раскурку да на подтирку сгодились. В Финскую войну, кто из похожей бумажки самокрутку засмолит, так сразу, здрасьте-пожалуйста, шагай в трибунал без разговоров.

— Товарищ старшина! Товарищ старшина! — послышалось от пушки.

Оказалось, прибыл вестовой от морпехов с приказом отходить к питерской трассе. Орудие оставить, приведя в негодность. Убитых закопать здесь, пометив место опознавательным знаком, раненых забрать с собой.

— У нас без убитых обошлось, — сказал Гонтарь. — Один ранен, но легко, идти сможет.

— А наших ой много снарядами покрошили, — вздохнул морпех, был он совсем молоденький, лет восемнадцать на вид, не больше. — И старлея нашего убили… Но все-таки здорово мы им наваляли, правда? Там ведь полк был, не меньше, и от неполной роты ноги уносили! Вот что значит Балтфлот! Ну, и вы, зенитчики, тоже хорошо помогли.

— Полк… — хмыкнул Гонтарь. — Скажи еще, дивизия. Батальон мотопехоты там был, усиленный полубатареей и бронетанковым взводом.

— Батальон так батальон, — не стал спорить морпех. — А про дивизию потом скажу, когда внукам буду о войне рассказывать!

Через четверть часа курсанты покинули остров. Пушку еще сильнее портить не стали, и так без ствола и прицельных приспособлений немцам она не послужит. Раскидали по кустам оставшиеся снаряды, было их всего на три обоймы, тем и ограничились.

Очень вовремя отступили. Едва соединились у шоссе с морпехами (тех и в самом деле осталось в строю чуть больше половины), — по острову и гороховому полю начала работать немецкая артиллерия.

ЭПИЗОД 2. Чужое имя, чужое лицо

Чекист посмотрел на лицо Мальцева, на фотографию в удостоверении, снова на лицо, задумчиво протянул:

— Мда-а-а…

И замолчал.

Мальцев пытался вспомнить, под какую статью попадает незаконное использование документов и формы НКВД, — не вспомнил, как-то не было надобности интересоваться. К тому же время сейчас военное, о статьях УК можно позабыть, о суде с адвокатом и апелляциями тоже. Трибунал и расстрел, вот и вся недолга.

Наконец чекист заговорил.

— Придется тебе, товарищ Пантелеев, все фотографии на документах поменять. Не соответствуешь. Тебя, скажу по чести, и мать родная теперь не узнает, одни глаза прежними остались.

Мальцев не мог поверить своим ушам… Что же такое произошло с физиономией, что он до сих пор остается Пантелеевым?

Попросил зеркало, удивившись, как хрипло и незнакомо прозвучал его голос. Зеркало в перевязочной нашлось.

— Не расстраивайся, — утешил чекист, — встречаются у людей и хуже лица.

"Сейчас скажет, что шрамы украшают мужчину", — подумал Мальцев и ошибся — от избитой фразы чекист удержался. Первый же взгляд, брошенный на зеркало, подтвердил: "консультант" прав, родная мать, не умри она в ноябре 1918 года от тифа, не узнала бы сына. Он и сам себя не узнавал.

Если бы шрамы действительно украшали мужчину, Мальцев стал бы писаным красавцем с таким их количеством. Шрамы, не до конца зажившие, были на выбритой наголо голове, сразу три. Шрам сползал с левой скулы на щеку. И на правой щеке шрам, и на подбородке, и над бровью, и… Много, в общем. Шрамы стянули кожу и мышцы, изменили черты, лицо стало несколько асимметричным. Сломанный нос смотрел набок и тоже симметрии лицу не добавлял. В общем, рожа гладиатора-бестиария, ушедшего на покой после долгой карьеры, наполненной схватками с самыми разными хищниками.

Единственное, что немного порадовало — обошлось без щербатого рта. Два шатавшихся передних зуба, с которыми Мальцев уже мысленно распростился, как-то сами собой укрепились, приросли, только цвет у них стал чуточку темнее, чем у соседних.

Мальцев понял, что как бы ни повернулось дело, прежними способами заработать на жизнь теперь не сможет. С такими особыми приметами проще сразу пойти и написать явку с повинной. Разве что можно самому на дело не ходить, продавать тщательно проработанные планы за пятнадцать процентов от суммы добычи, есть и такая специализация в преступном мире.

Пока он "любовался" на новое обличье, чекист сделал знак Артемию Павловичу и Зиночке, те покинули перевязочную. Обоих Мальцев так толком и не разглядел, заметил лишь мельком, что реконструкция внешности хирурга по голосу не удалась — бороды у того нет, пенсне или хотя бы очки не носит.

— Будем знакомы, — сказал чекист. — Майор госбезопасности Согрич, Николай Викентьевич. В неофициальной обстановке, как сейчас, можно по имени-отчеству. Ты можешь не представляться, я в курсе, как звать-величать.

Сейчас начнутся расспросы о последнем рейсе лейтенанта Пантелеева, понял Мальцев. И в ход пойдет глубокая травматическая амнезия. Настолько глубокая, что скрыла и детство, и учебу, и службу… короче говоря, всю пантелеевскую жизнь. И в какой-то момент Согрич заподозрит, что дело нечисто.

Не угадал. Ни единого вопроса майор не задал. Напротив, сам вывалил на "коллегу" груду информации.

— Диспозиция такая. Доктора тебя хотели еще шесть недель здесь промариновать, я приказал, чтобы уложились в три, максимум в четыре. Ни к чему еще одна операция, походишь и с таким носом, если уж совсем не понравится, после войны исправишь. Ребра зарастут до конца — и в строй. Людей не хватает, знал бы ты, как не хватает сейчас людей… Выпишешься, поступишь в распоряжение главка, подберем новое место службы. Управление ваше расформировано… вот только не делай удивленное лицо и не спрашивай, как такое могло случиться.

Мальцев удивленное лицо не делал, его новая физиономия вообще оказалась малоподвижной и плохо откликалась на эмоции. Но Согрич, очевидно, посчитал, что такая новость должна непременно удивить собеседника.

— Я тебе всего четыре слова скажу, — продолжал майор, — и ты всё поймешь. Минск больше не наш. Информация закрытая, не для разглашения, в сводках не объявляли. Вот так… Управления больше нет, кто из ваших успел выскочить, пока крышка котла не захлопнулась, тех расписали кого куда. Твой отдел почти в полном составе в третьей дивизии НКВД, в железнодорожной, по стране катается, спецгрузы и спецпассажиров сопровождает. Но тебя я туда не отпущу, уж извини. Понимаю, что хотел бы и дальше со своими служить, но здесь людей не хватает, весь личный состав раздергали… — Он печально вздохнул. — Дивизиями НКВД дыры фронта затыкают, куда это