Империя, колония, геноцид. Завоевания, оккупация и сопротивление покоренных в мировой истории - Коллектив авторов -- История

из временного измерения поселенческого колониализма. Поскольку колониализм поселенцев сохраняется в течение длительных периодов времени, структурный геноцид должно быть легче прервать, чем краткосрочные геноциды. Например, кажется разумным приписать запоздалое вмешательство ООН/Австралии в Восточный Тимор тому, что оно предотвратило вероятность продолжения или возобновления программы геноцида. Однако реальная политика – это тоже фактор. Поэтому облегчение ситуации в Тиморе не дает больших надежд, скажем, для Тибета.

Поскольку поселенческий колониализм является индикатором, из этого следует, что мы должны отслеживать ситуации, в которых он усиливается или в общества, которые еще не являются или не полностью являются поселенческо-колониальными, приобретают его черты. Постепенный отказ Израиля от использования палестинской рабочей силы может показаться зловещим примером[441]. Колин Татц убедительно, на мой взгляд, доказал, что если поведение турок в Армении, нацистов в Европе и австралийцев по отношению к аборигенам (среди прочих примеров) представляет собой геноцид, то режим апартеида в Южной Африке – нет. Его основная причина заключается в том, что африканская рабочая сила была незаменима для апартеида в Южной Африке, поэтому ее уничтожение было бы контрпродуктивным. То же самое можно сказать и об афроамериканском рабстве. В обоих случаях трибунал по геноциду – это неправильный суд.

Параллель с США важна тем, что, в отличие от Южной Африки, формальный аппарат угнетения (рабство) был преодолен, но белые остались у власти[442]. После эмансипации чернокожие стали не везде нужны и в этом смысле больше походили на индейцев. Поэтому очень важно, что варварство линчевания и расовый террор Джима Кроу стали именно постэмансипационным феноменом[443]. Как ценный товар, рабы уничтожались только в крайних случаях. Даже после отмены рабства чернокожие продолжали иметь ценность как источник сверхдешевой рабочей силы (особенно раздражая бедных белых), поэтому их «ликвидируемость» была ограниченной[444]. Сегодня в США вопиющее расовое зонирование крупных городов и пенитенциарная система говорят о том, что, когда колонизированный народ теряет свою полезность, общества поселенцев могут вернуться к репертуару стратегий (в данном случае пространственной секвестрации), которые они применяли к избыточному коренному населению. Вряд ли можно найти более конкретное выражение пространственной секвестрации, чем стены Восточного Иерусалима и Западного берега реки Иордан. И в этом случае апартеид также опирался на секвестрацию. Возможно, Колин Татц, настаивающий на том, что Израиль не занимается геноцидом[445], считает целесообразным допустить связь между сионистским режимом и режимом апартеида в качестве цены за снятие обвинений в геноциде. Трудно представить, что ученый с такой проницательностью мог не осознавать палестинские параллели своего заявления, сделанного в отношении молодежи Бико, что «они бросали камни и поплатились за это жизнью»[446]. Тем не менее, по мере того как палестинцы становятся все более избыточными, Восточный Иерусалим, Газа и Западный берег все меньше напоминают бантустаны и все больше – резервации (или, если уж на то пошло, варшавское гетто).

Все это и многое другое, как мне кажется, следует из признания того, что поселенческо-колониальное вторжение – это структура, а не событие.

Благодарность

Я благодарю Дирка Мозеса за полезную редактуру и Зору Симич за ее комментарии. Другая версия анализа, представленного в этой главе, была опубликована под названием «Колониализм поселенцев и уничтожение коренного населения» («Settler Colonialism and the Elimination of the Native»), Journal of Genocide Research 8, no. 4 (2006): 387–409.

Глава 5. «Преступление без имени»

Колониализм и обоснование концепции «индигеноцида»

Рэймонд Эванс

Мой отец говорил, что истина – это кролик в колючем кустарнике. И все, что ты можешь сделать, – это кружить вокруг него, указывать и говорить, что он где-то там. Но ты не можешь положить на него руку и потрогать его. Ты не можешь положить руку на это пушистое дрожащее тельце. Все, что ты можешь сказать, – что оно где-то там.

Пит Сигер[447]

Предположим, что правда ужасна, что это всего лишь черная яма или птицы, сгрудившиеся в пыли темного шкафа. Предположим, только зло было реальным, только оно не было злом, поскольку потеряло даже свое имя.

Айрис Мердок[448]

Проблема с концепцией геноцида для колониализма

Группа математиков Никола Бурбаки[449] написала серию книг «Элементы математики» (Éléments de Mathematique). Они придумали символ, похожий на большую жирную букву «Z» с закругленными углами – как дорожный знак. Этот символ, называемый tournant dangereux, обозначает опасные повороты в логике аргументации. На собраниях бурбакистов, (как их называли) французских математиков, выступающих с ошибочными теоремами, прерывали криками «кокосовая пальма!» Этот крик отсылал к полинезийскому обычаю, когда человек удерживается на вершине дерева, пока другие трясут его. Так ругательство бурбакистов означало вызов прочности чьей-то теории. Изучение литературы о геноциде, особенно колониальных проявлений, показывает, что в ней много моментов, где нужны знаки tournant dangereux[450].

Неизменной трудностью в литературе является ставшее уже привычным несоответствие между определением геноцида, принятым ООН в 1948 году, и анализом катастрофического процесса лишения коренных народов собственности, вызванного колониализмом поселенцев. С одной стороны, утверждается, что процесс лишения собственности не соответствует требованиям определения. Этой позиции в основном придерживаются те ученые, которые считают нацистский Холокост парадигматическим. «Кокосовое дерево» здесь заключается в том, что эта «невыразимая» травма внезапного, расчетливого уничтожения миллионов людей представляется как «стандартная форма» явления и непревзойденная – одновременно репрезентативная и неприкосновенная в своей пагубности[451].

С другой стороны, также утверждалось (в основном сторонниками концепции «колониального геноцида»), что официальное определение – конкретизирующее определенные разрушительные процессы, но опускающее другие и требующее чрезмерно жестких стандартов доказательства, – недостаточно отвечает требованиям опыта лишения собственности, который в долгосрочной перспективе был, по крайней мере, столь же потенциально разрушительным для целевых групп населения, как и концентрированный шок самого Холокоста. Опасные повороты здесь многочисленны и включают в себя определение полномочий, опасности размывания определения, описание преднамеренных и непреднамеренных последствий, а также трудность различения между колониальными процедурами и конкретно геноцидальными[452].

Ученые подходили к этой проблеме по-разному. Уорд Черчилль, например, занял боевую позицию, выступая за то, что Америка, а не Европа была местом выдающейся, не имеющей аналогов трагедии – то есть «мегагеноцида», атакующего «сотни отдельных культур» поколение за поколением, а не интенсивного, сконцентрированного во времени нападения на «горстку культур». Поступая так, он создает собственное уникальное заявление: «Американский холокост был и остается беспрецедентным как по своим масштабам и степени достижения поставленных целей, так и по степени, в которой его жестокость поддерживалась в течение