Империя, колония, геноцид. Завоевания, оккупация и сопротивление покоренных в мировой истории - Коллектив авторов -- История

Как бы часто отдельные частные ученые ни пытались вновь использовать его со своими собственными неавторизованными формулировками, «геноцид» остается именно таким, каким он был сформулирован ООН, – незыблемым юридическим предписанием, а не просто полезным эвристическим инструментом исследования. Документальное доказательство намерений истребления требуется в рамках конструкции привлечения виновных лиц или групп к ответственности перед национальным или международным уголовным трибуналом.

Обычная замена – «колониальный геноцид» – в свою очередь, тоже не предлагает приемлемого решения, поскольку, подобно троянскому коню, ее неструктурированная терминология продолжает переносить основные дилеммы определения 1948 года обратно в анализ. Короче говоря, «колониальный геноцид» просто перемещает трудности жестко определенного понятия в новые исторические условия. Хотя Элисон Палмер утверждает, что «необходимо использовать более полное определение геноцида… выделяя его основные и наиболее важные элементы», она по-прежнему озабочена созданием (пусть и несовершенных) убедительных доказательств явного намерения преступников: доказательств, которые в любом случае никогда не собирались и не сохранялись систематически в момент совершения насилия[465]. Историк Генри Рейнольдс в своей книге о геноциде в Австралии также попадает в переплет установления «колониального геноцида» как «преимущественно государственного преступления» (хотя частные инициативы также официально указаны в формулировке ООН); ведь как иначе, пишет он, можно определить «процент вовлеченности населения… необходимый для того, чтобы само общество можно было считать склонным к геноциду?»[466]. Здесь можно представить абсурдистский сценарий массового признания индивидуальных намерений для составления общего обвинения в нападениях, совершаемых под руководством общества. Очевидно, что гордиев узел требуется разрубить.

Другие комментаторы, такие как Раймонд Гайта и Роберт Манне, призывали к созданию новой терминологии[467], а совсем недавно Мартин Крайгиер и Роберт Ван Крикен заключили: «Даже если мы согласимся с тем, что для наиболее эффективного использования концепции геноцида нам следует исключить ее применение к… [колониализму], это не снимает вопроса. Это просто порождает необходимость найти какое-то другое слово или идею»[468].

Колониализм, разрушение и ответственность

Хотя истребление коренного населения в условиях колониализма не всегда активно преследовалось, оно неизменно поощрялось и открыто предвкушалось. Предсказания «уничтожения», «вымирания» и «истребления» изобилуют в колониальной литературе[469]. «Подстрекательство» и «соучастие» в поощрении истребления были обычным делом в колониальной прессе, среди частных лиц и в определенных политических и административных святилищах. В отсутствие инкриминирующих документов о намерениях, можно легко догадаться и по тому как упорно продолжаются нежелательные действия, даже если их отвратительные результаты могут быть легко предсказуемы заранее, наблюдаемы в процессе и, к сожалению, признаны задним числом, а затем просто повторены в новых условиях. «Жажда земли» или «алчность страны» здесь вытесняют все остальные соображения, как будто колониализм – это неизбежная, неостановимая сила[470].

Например, при колонизации австралийского штата Квинсленд то, что могло произойти, уже было ясно из предыдущих актов отчуждения; и пока фатальные процессы были в процессе, их предвидели, поощряли, сообщали о них и выставляли напоказ ad finitum[471], несмотря на прозрачные официальные заявления. В период между 1850 годом, когда британский рядовой отбыл небольшой срок за стрельбу по мирному лагерю аборигенов в Брисбене, и 1883 годом, когда белый мужчина в Таунсвилле был посажен в тюрьму за изнасилование ребенка аборигена, закон фактически оказался «мертвой буквой», полностью провалившись в намерениях привлечения европейцев к ответственности за преступления против аборигенов в колонии. А это был как раз тот ключевой период захвата земель и ожесточенных фронтирных конфликтов, в которых насильственно погибли многие сотни пришельцев и многие тысячи аборигенов. Действительно, ни один европеец не был наказан в этой колонии за убийство аборигена до 1888 года – примерно в это время показания аборигенов стали приниматься в колониальных судах[472]. На протяжении периода экспансии колониальные политики и другие официальные лица (которые часто были прямыми получателями материальных благ от приобретенных земель) лгали и скрывали факт кровавой бойни, а британские имперские власти практически умыли руки. И все же в 1901 году, когда все земли были уже практически получены, «Официальный ежегодник Квинсленда» радостно сообщил: «Прежде всего пусть общественность раз и навсегда убедится, что режим туземной полиции теперь остался в прошлом… в результате чего с тех пор [то есть с 1897 года] не произошло ни одного “разгона”, то есть расстрела»[473]. Даже это утверждение было обманом, поскольку патрули туземной конной полиции продолжали действовать в северных районах вплоть до начала Первой мировой войны. Но всего за четыре года до откровенного признания в «Официальном ежегоднике» министр внутренних дел Хорас Тозер все еще настаивал на том, что утверждения о «массовых убийствах со стороны туземной полиции» были всего лишь «надуманными видениями» «очень мнительных людей»[474].

Вместо того чтобы проводить бесполезные исследования в поисках случайных, исторически замаскированных намерений, было бы полезнее изучить и обсудить степени ответственности: ответственности за пагубное воздействие аннексии и преобразования земель; ответственности за то, что априорно ожидая массовую гибель людей, продвигались вперед[475]; за высвобождение патогенов, приводящих к гибели людей; ответственности за технологический диапазон применяемых мер по уничтожению; за насильственные переселения и консервативную институциональную концентрацию; ответственности за распространение идей, которые способствуют, оправдывают и маскируют уничтожение; ответственности за лишение политических прав на убежище и отказ в профессиональной правовой защите и/или медицинской помощи. Колониализм западных поселенцев был одновременно и выгодным, и пагубным, но он не был ни неизменной, ни неумолимой силой. Скорее, он был принят и осуществлялся по собственному выбору, преднамеренно и с целью стяжательства. Приманка территории всегда превалировала над проблемами пострадавших людей. Продвижение вперед с ясным осознанием пагубных последствий было равносильно действию с чувством «злого умысла», несмотря на многочисленные рационализации, которые колонизаторы предлагали для объяснения своих узурпаторских действий.

Оба близнеца-губителя – болезнь и насилие – создают трудности для анализа. Вместо того чтобы рассматривать их просто как «или/или» – одно неизбежно, а другое целенаправленно, – было бы более реалистично выявить их связи: например, как массовое насилие, террор и травмы создают контекст для распространения и восприятия эпидемических заболеваний; и как конфискация земли и средств к существованию подрывает физическое, эмоциональное и духовное благополучие, активно способствуя развитию болезней путем нарушения поставок продовольствия и стабильной социокультурной среды[476]. Изнуряющие условия «выживания», возникающие после лишения земли и навязывания моделей «расового питания», непосредственно способствуют этому[477]. Кроме того, вполне возможно, что распространение инфекции в некоторых случаях могло быть либо сознательной стратегией, либо совершалось с преступной беспечностью; а отказ в доступной медицинской помощи может быть актом насилия, сопоставимым по последствиям с автоматной очередью. Расовые аспекты истории здравоохранения и болезней в Австралии до сих пор практически