Империя, колония, геноцид. Завоевания, оккупация и сопротивление покоренных в мировой истории - Коллектив авторов -- История

В отличие от этого, А. Дирк Мозес призвал к прекращению конкурентных, иерархических способов рассмотрения массово-летальных процессов, когда бы и где бы они ни происходили, и вместо этого выступает за изучение связей между потенциально геноцидальными явлениями, которое остается чувствительным к их исторически отличительным чертам. Наиболее уместно он подчеркивает связь между последствиями западного империалистического экспансионизма и точно направленной кампанией нацистского террора. Ссылаясь на тезис Ханны Арендт в ее книге «Истоки тоталитаризма», он рассматривает их как соединенные в «едином модернизационном процессе ускоренного насилия, связанного с национальным строительством, который начался на европейской колониальной периферии и завершился Холокостом»[454].

Однако даже такой широкий подход не позволяет полностью избежать проблем иерархии и первенства. И хотя Мозес с пониманием относится к расширяющимся технологическим возможностям Запада по уничтожению людей, он все же рассматривает Холокост как «кульминацию» «восходящей спирали порока», распространяющегося во времени от периферии к центру. Имперские действия, предвещающие и охватывающие неевропейский мир во время «расового века» с 1850 по 1950 год, считаются «в значительной степени бессистемными» в своем вредоносном воздействии, в то время как нацистская политика осуществляется со смертоносной продуманностью и почти «безупречным» совершенством. Западный колониализм, таким образом, все еще предстает как предварительный и произвольный, а процессы Холокоста – как конечный результат разрастающихся как грибы актов геноцида[455].

Логически точность этой точки зрения в конечном счете зависит от выбранной перспективы. Колониальный мир является лишь маргинальным с европейской точки зрения, и насилие империализма, возможно, «восходяще спиралевидно» движется к Холокосту только в том случае, если оно измеряется просто в терминах объема, пропорционального временному периоду. Однако для целей западного экспансионизма атакованная территория становится ключевым местом страдания; действительно, их длительное испытание под бременем колониализма, как правило, приводит, либо пропорционально, либо в реальном численном выражении, к более масштабному демографическому коллапсу с течением времени, чем драматичный нацистский натиск. Как указывает историк Билл Торп, например, грубые оценки сокращения численности австралийских аборигенов в условиях колониализма, непосредственно вызванного процессами вторжения населения и лишения земли, достигают уровня смертности выше 90 % в некоторых регионах[456].

Более того, нацисты были быстро арестованы в ходе своей ужасающей кампании, многие из них были наказаны, а их деяния широко и наглядно освещались их победителями. В отличие от этого, имперские деяния экспансионистских западных наций, победивших гитлеровскую Германию, не подверглись подобной критике, а согласно некоторому весьма правдоподобному анализу, никогда не были ни остановлены, ни привлечены к полной ответственности за все продолжающиеся глобальные разрушения, которые они причинили. Фактически неоколониализм возвращается сегодня в виде авторов, выступающих за явно имперскую миссию Соединенных Штатов в мировых делах, подход, который подразумевает реабилитацию недавних, прошлых мировых империй, прежде всего Британской[457]. Траектория постепенного нарастания ужаса от дальних границ до центрально-европейских лагерей смерти имеет смысл для интерпретации только в том случае, если в центре внимания анализа находятся рост технической сложности и западная бюрократия. Но должны ли они быть такими, если объектом нашего исследования являются колониализм и империализм за пределами Европы?

Снова и снова в исследованиях геноцида все дороги, как правило, ведут обратно к формулировке ООН 1948 года и ее шаблону – немецкой оккупации Европы и войне на истребление. Хотя, как показывает работа самого Рафаэля Лемкина, другие злодеяния, такие как погромы, свидетелем которых он был, тексты, которые он читал о жестокостях древности, и современное воздействие геноцида армян младотурками, были мощными мотивациями в развитии его мышления о «варварстве» и «вандализме», в конечном счете именно геноцидальная оккупация нацистами Европы, трагедия его семьи и других евреев побудили сформулировать новый термина «геноцид»[458]. В последующих, неопубликованных работах Лемкин продолжил выявлять связи между нацистскими этническими чистками и экспансионизмом, а также более ранними империалистическими действиями деструктивного характера в Америке, Африке, Ирландии и Австралии (в частности, Тасмании)[459]. Можно утверждать, что здесь робко засевались семена теории исторической взаимосвязи между глобальным колониализмом и европейским Холокостом, как показывает глава Джона Докера в этой книге. Но конкретное определение термина «геноцид» возникло не благодаря экуменическому мышлению Лемкина, а в результате долгих обсуждений и компромиссов в ООН. Термин прошел через множество комитетов, прежде чем был принят Генеральной Ассамблеей в международно согласованной форме. Немногие слова подвергались такому тщательному рассмотрению, и в результате они обрели огромное значение и юридическую силу, что укрепило их конечное значение и использование[460].

Это было уже не просто слово Лемкина, вытекающее из расширяющегося исторического сознания. Теперь это был глобальный обвинительный акт – положение, определяющее «единый международный и местный стандарт, по которому должны измеряться обвинения в геноциде». А такие обвинения, в свою очередь, обозначали «самое одиозное международное преступление». Таким образом, оно остается единственным объяснением этого термина, на основании которого могут проводиться судебные разбирательства[461]. Однако, как убедительно показали последующие исследования, это определение также было крайне несовершенным – продукт компромиссов зарождающейся реальной политики холодной войны, сформулированный в виде обвинения опозоренной и побежденной державы ее завоевателями, которые сами являлись империалистическими державами.

Так, в нем жертвы геноцида определяются как «национальные, этнические, расовые или религиозные», но не как политические или социальные. В нем перечислены признаки разрушительного биологического и психического нападения, но не экологического или культурного, несмотря на то что Лемкин выступал за введение концепции «культурного геноцида». Определение устанавливает уголовную ответственность за насильственное перемещение детей из преследуемой группы, но не включает в себя разделение семей и массовое удаление народов любого другого возраста с их территорий. Хотя в нем говорится о нанесении «тяжких телесных… повреждений» с массовым разрушительным намерением, в его во многом патриархальном оформлении ничего не сообщается о систематическом сексуальном насилии над подвластным населением. До недавних международных уголовных трибуналов по Руанде и Югославии систематические изнасилования, например, оставались без внимания[462]. В то время как «намерение уничтожить» получает приоритет в мотивации, идеологии, которые поддерживают, поощряют и оправдывают уничтожение, никогда не описываются. И хотя определение непреклонно в вопросе о точной агентности исполнителя, оно не предлагает ничего полезного о потенциальной агентности целевых групп в борьбе с геноцидом и сопротивлении ему. Например, сводят ли акты физического противодействия насилию исполнителей к нулю обвинения в геноциде? Должна ли, короче говоря, направленность геноцидных действий всегда происходить в контексте «одностороннего» причинения вреда?[463].

Попытки исследователей расширить, уточнить основное определение или охарактеризовать его сложное требование окончательного доказательства умышленности – все они логически проверяются его «окончательным юридическим смыслом»[464].