Империя, колония, геноцид. Завоевания, оккупация и сопротивление покоренных в мировой истории - Коллектив авторов -- История

Несомненно, излишне пристрастно рассматривать последствия колониализма для населения принимающих стран как исключительно неблагоприятные. Тем не менее это в значительной степени так. Как отмечает социолог расовых отношений Э. Эллис Кэшмор, говоря о колонизированных: «При всех выгодах, которые они могли получить в виде новых культур, технологий, медицины, торговли и образования, они неизбежно страдали: человеческие потери в процессе завоевания были неоценимы; самодостаточные экономики были уничтожены, а новые отношения зависимости введены; древние традиции, обычаи, политические системы и религии были разрушены»[489]. Такое уничтожение – человеческое, социальное и культурное – не было просто непреднамеренным побочным продуктом отвлеченной системы захвата территорий. Скорее, говоря словами Мозеса, они были «присущи структуре и логике колониального проекта». Мозес, однако, продолжает настаивать на том, что «геноцид не является неизбежным процессом европейского проникновения» и что дискриминация, рабовладение и апартеид не обязательно были «внешними»[490]. Однако даже эти проявления все равно можно назвать смертельно разрушительными «полностью или частично», поскольку эскалация либо быстрой, либо медленной смерти/убийства происходит за счет навязывания колонизированным сурового угнетения и физически опасных «условий жизни».

Аналогичным образом можно охарактеризовать воздействие культурного геноцида или этноцида. Официально исключенная из определения Организации Объединенных Наций, эта форма геноцида была первоначально включена в формулировку Лемкина. Культуры австралийских аборигенов рассматривались западными людьми как непременное условие дикости и/или варварства и фактически на протяжении значительных периодов считались «некультурами». Таким образом, они подвергались дроблению, переделке и ассимиляции с неприкрытым презрением, поскольку доминирующие колониальные дискурсы стали «человечески слепыми» по отношению к аборигенам. Научный расистский анализ классифицировал их как недочеловеков, связанных с другими видами млекопитающих, а австралийский народный расизм был пронизан образами, объединяющими аборигенов с животными[491]. «“Сверхчеловеческие указы”, направленные против недочеловеков, узаконивали агрессию и обеспечивали явное алиби для продолжающихся злодеяний и захоронение… местной культурной самобытности» в дискуссии, отдающей предпочтение культурному/духовному телу перед атомистическим/цивилизованным[492]. Псевдоинтеллектуальные «дебаты» в Австралии в первые годы XXI века об уровне фронтирных убийств и масштабов внезаконного насилия мало чем объясняет катастрофический демографический коллапс среди принимающего населения – на 90–95 % на больших территориях[493]. Чтобы осмыслить трагедию такого масштаба, концепция индигеноцида явно должна учитывать нечто значительно большее, чем просто массовые убийства.

Заключение

Таким образом, индигеноцид описывает ситуации преднамеренного вторжения, которое, кажется, не обеспокоено катастрофическими последствиями своего неумолимого продвижения. Последующая модель завоевания территорий, культур и, как правило, сопротивляющихся народов подпитывается и оправдывается глубоким чувством культурной исключительности и жаждой земель. Такое право вопиющим образом превращает оккупируемых в существ, не обладающих полной человеческой ценностью, и тем самым открывает путь к всевозможным пагубным злоупотреблениям при минимальном или полном отсутствии правовой защиты и минимальном чувстве морального возмущения со стороны группы захватчиков по поводу трагедии этого исключительного, не прекращающегося уничтожения. Короче говоря, в колониях поселенцев колониальная «цель» всегда предопределяла уничтожающие «средства». Такое разрушение, в свою очередь, является полномасштабным, нацеленным на землю, человеческие жизни, средства к существованию и жизненные пути в рамках комплексного, интегрированного нападения на экосферу и ее обитателей и их узурпации. По своей настойчивости и всеобъемлющему характеру это представляет собой беспрецедентный акт уничтожения, не охватываемый такими более узкими формулировками, как «геноцид» или даже «колониальный геноцид».

Благодарность

Я благодарен Энн Куртхойс, Джону Докеру, Э. Дирку Мозесу, Джахаре Ринон, Биллу Торпу и Джоанне Уотсон за помощь и поддержку в написании этой статьи.

Глава 6. Колониализм и геноциды

Заметки для анализа архива поселенцев

Лоренцо Верачини

Архив поселенцев в воображении европейцев

В этой главе я предлагаю рассмотреть западное поселенческое сознание как дискурсивную и идеологическую практику, использующую «архив поселенцев» который формировался на протяжении последних пяти веков через политические, религиозные и колониальные истории. В то время как археология ряда других типов колониального представления уже авторитетно исследовалась, европейский взгляд на поселенческое сознание еще не нашел своего Эдварда Саида. Этот архив – постоянно проверяемый, обновляемый, находящийся в развитии и непрерывно трансформирующийся во времени – был (и остается) легкодоступным для мобилизации в разных контекстах и для разных целей[494]. Я предлагаю понимать менталитет поселенцев и его в конечном счете этноцидный расизм не как полноценную идеологию, целостную концептуальную систему и дискурс, а как практику, в которую можно войти, погрузиться, делать паузы и из которой можно также в любой момент выйти. Отдельные люди, группы, культурные и политические движения и, очевидно, государства на протяжении всей истории использовали эту практику в различных целях, контекстах и с самыми разнообразными последствиями.

Даже сегодня, оставив в стороне поселенцев и несмотря на важные интеллектуальные сдвиги, деколонизацию и появление постколониальных перспектив, этот архив и практика могут быть эффективно использованы в некоторых общественных областях. Недавними примерами этого являются христианские фундаменталистские группировки США и их непоколебимая поддержка политики Израиля на оккупированных территориях, а также исключительный и непропорциональный интерес Великобритании и Австралии к делам Зимбабве. В этом же контексте можно упомянуть необходимость навязывания этноцентрической ассимиляции коренным народам в поселенческих государствах и аналогичное давление на неевропейских мигрантов в бывших колониальных метрополиях[495]. Можно предположить, что даже двусмысленность, с которой южноафриканская администрация после апартеида относится к эпидемии СПИДа, может быть связана с наследием поселенческой рутины. В своем трудно интерпретируемом нежелании принять медицинский взгляд на сообщества, которые несли на себе основное бремя режима апартеида, южноафриканское правительство, возможно, также выражает нежелание допустить официальное возвращение связанной с апартеидом типологии социального вмешательства: мышление, которое патологизирует, сегрегирует, расово определяет и неизменно конструирует единую категорию «черные и бедные» = «группа риска» – тип, подлежащий наблюдению, контролю и лечению фармацевтическими средствами[496].

Архив поселенцев, который мобилизует эта идеологическая и дискурсивная практика, представляет собой репертуар образов, понятий, концепций, нарративов, стереотипов и мыслей (например, «пустые/неиспользуемые земли», «вымирающие расы», «человеческие судьбы» и т. д.), которые накапливались и осаждались вместе в европейском воображении, по крайней мере, со времен протестантской Реформации и ирландских плантаторов XVI века[497]. В то время когда кальвинизм играл основополагающую роль в опыте ранних поселенцев в ходе европейской экспансии в Ольстере, Новой Англии и особенно в Южной Африке (долговременная мастерская архива поселенцев), кальвинистское восприятие традиционно было сосредоточено на самообеспечении, проведении границ, этнической и религиозной сплоченности общин[498].

Эти концептуализации кристаллизовались в различных формах популярного и научного расизма, а также вокруг специфической интерпретации библейской книги Исход, где богоизбранный народ захватывает Обетованную