Империя, колония, геноцид. Завоевания, оккупация и сопротивление покоренных в мировой истории - Коллектив авторов -- История

class="a">[549]. Согласно Ленину, империалистические практики, характерные для неевропейских сценариев, должны были в итоге войти в театр метрополии на заключительной стадии империализма, и так оно и было на самом деле. Катастрофа подтвердила интуицию Ленина, как и Лас Касаса. Что особенно важно, ленинский «Империализм» был также основан на прочтении позднего Маркса, который широко, если не систематически, рассматривает колониальный вопрос, и на идее Гобсона о том, что динамика колониальных отношений является основной движущей силой исторического развития[550].

Глава 7. Биовласть и современный геноцид

Дэн Стоун

Введение

Две яркие цитаты – Мишеля Фуко и Джорджо Агамбена – служат для меня отправной точкой. Они иллюстрируют «биополитический подход», то есть подчеркивают необходимость понимания геноцида как результата контроля современного государства над жизнью и смертью своих граждан:

Речь уже не идет о юридическом существовании суверенитета; на кону – биологическое существование популяции. Если геноцид действительно является мечтой современных держав, то это происходит не из-за недавнего возвращения древнего права на убийство; это происходит потому, что власть располагается и осуществляется на уровне жизни, вида, расы и масштабных явлений населения[551].

Еврей, живущий при нацизме, является привилегированным негативным референтом нового биополитического суверенитета и, как таковой, представляет собой вопиющий случай homo sacer[552] в смысле жизни, которую можно убить, но не принести в жертву… Евреи были уничтожены не в безумном и гигантском Холокосте, а именно так, как объявил Гитлер, «как вши», то есть как голая жизнь. Измерение, в котором происходило истребление, – это не религия и не право, а биополитика[553].

Я хотел бы сравнить подход, столь мощно изложенный Фуко и Агамбеном, с подходом, который, хотя и кажется менее радикальным с точки зрения критики общества после Холокоста, в итоге может оказаться даже бо́льшим предупреждением, чем тот, который представили эти два выдающихся философа.

Один из заметных расколов в науке о Холокосте – это раскол между теми, кто подчеркивает фундаментально рациональную, технократическую или бюрократическую природу нацистского геноцида, часто ассоциируемую с метафорой «промышленного убийства», который сравнивает газовые камеры с современным конвейерным производством, и теми, кто рассматривает убийство евреев как результат причудливо иррациональной, хотя и исторически объяснимой идеологии, основанной на страхе перед еврейским заговором с целью порабощения мира. В этой главе я покажу, что литература по биополитике дает основания для первого подхода, но только за счет упущения некоторых существенных элементов Холокоста. Если вписать Холокост в более долгосрочный контекст колониального геноцида, то можно увидеть, что биополитические объяснения геноцида значительно помогают нам в поисках понимания. Тем не менее необходимость учета стимулов к проведению политики массовых зверств остается, поскольку их невозможно адекватно охватить в рамках схем бюрократического управления.

Исследователи Холокоста знакомы с разделением на интенционалистов и функционалистов. Интенционалисты считают, что убийство евреев было логическим воплощением идей Гитлера и что нацистское государство было направлено на реализацию планов Гитлера на практике. Функционалисты, или структуралисты, с другой стороны, пусть и не отрицают значимости антисемитизма – хотя некоторые отвергают его как просто риторику, мобилизующую толпу, – утверждают, что Холокост произошел не как актуализация давнего замысла, а как постепенный переход ко все более радикальной политике, «кумулятивной радикализации», которая была обусловлена в основном обстоятельствами, в которых оказались нацистские лидеры во время войны. Первая точка зрения подчеркивает роль идеологии, особенно антисемитизма, а также ненависти и насилия. Последняя делает больший акцент на бюрократии, рациональности, направленной на достижение цели, которая характеризует «современность», и угрозе жизни индивидов, которую представляет собой государство-наблюдатель. Она придерживается такого понимания событий, при котором они в меньшей степени обусловлены сознательной деятельностью, а в большей – социальной динамикой, развязываемой такими институтами, как бюрократия[554]. Ограничения обеих школ мысли были с пользой изложены Уильямом Хагеном:

Обе интерпретационные школы способны дать богатый материал, но первый подход [функционализм] страдает от необходимости рассматривать ценности или мотивы, включая идеологии, такие как антисемитизм, даже если они «научны» и, следовательно, «рационализированы», как внешние по отношению к логике современности. Однако при ближайшем рассмотрении оказывается, что рациональность модерна – это средство, а не цель. Второй подход [интенционализм] в своих метапсихологических версиях страдает от трудностей эмпирической проверки и зависимости от более или менее аподиктических теорий человеческой психодинамики. Там, где он подчеркивает «древние ненависти», ему также трудно объяснить, почему они существуют и почему они, казалось бы, дремлют в течение длительных периодов, только чтобы затем вспыхнуть в новых беспрецедентных формах.

Эта школа мысли постоянно подвергается опасности того, что предпочитаемая ею независимая переменная – страстная, пропитанная насилием ненависть – попадет в зависимость от социальных условий, прежде всего от дюркгеймовской аномии и «кризиса модернизации», вызывающих идеологизированную агрессию против чужаков и козлов отпущения[555].

Этот раскол между интенционализмом и функционализмом, который так и не был полностью преодолен, несмотря на усилия многих ученых найти рамки для примирения этих двух позиций[556], не является новым разделением в научной литературе. Его можно рассматривать как продолжение более ранней традиции, когда сторонники расовой теории в XIX и начале XX века любили использовать язык науки для оправдания самых возмутительных расправ. Иными словами, даже в XIX веке это напряжение между «иррационально-идеологическим» и «структурно-бюрократическим» лежало в основе объяснений возникновения колониального геноцида, который поддавался обоим типам подхода. В исследованиях Холокоста и в истории колониального геноцида акцент на структурах можно рассматривать как родственный биополитическому подходу, ведь логика рациональности современности и холодная научная объективизация, занимающая центральное место в функционалистском объяснении, пересекаются с биополитическим акцентом на перечислении и медикализации общества, а там, где государство становится геноцидным, – с динамикой уничтожения, которая непреодолимо ведет от безличных и якобы неидеологических мер, таких как регистрация и идентификация, к сегрегации и «евгеническому» истреблению. И это, в свою очередь, следует рассматривать как одностороннюю версию схемы толкований, использовавшейся на протяжении последних двух столетий для объяснения ужасных последствий колониализма для коренных народов.

Колониальный геноцид как зарождающаяся биополитика

Чарльз Дарвин включил главу «Вымирание человеческих рас» в книгу «Происхождение человека» (1871), а многие авторы середины XIX века оправдывали «исчезновение» «примитивных рас» эволюционными причинами[557]. В Новой Зеландии, Австралии, Южной Африке, Гавайях и Северной Америке «низшая организация освобождает место для высшей. Как индеец погибает от приближения цивилизации, которой он тщетно сопротивляется, так и чернокожий погибает от той культуры, которой он служит как покорный инструмент»[558]. Так считал великий эволюционист Альфред Рассел Уоллес: «Краснокожие индейцы в Северной