Империя, колония, геноцид. Завоевания, оккупация и сопротивление покоренных в мировой истории - Коллектив авторов -- История

где прервались 600 лет назад. Мы прекращаем бесконечное движение Германии на юг и запад и обращаем свой взор к землям на востоке. Наконец-то мы покончили с колониальной и торговой политикой предвоенного периода и перешли к земельной политике будущего.

Если говорить о земле в Европе сегодня, то в первую очередь можно иметь в виду только Россию и ее вассальные пограничные государства.

…Великая империя на востоке созрела для краха. <…> Мы были избраны судьбой стать свидетелями катастрофы, которая станет самым мощным подтверждением правильности volkisch-теории[602].

Эти дебаты касаются не только сферы идей. Понятие «спасение рас» узаконило то, что католический философ Жак Маритен назвал «хирургической операцией, которая даже не является асептической, а, по сути, заражена ненавистью и несправедливостью»[603]. Холокост, таким образом, следует рассматривать как пример геноцида, а не отдельно от него. Нацизм был мировоззрением, которое культивировало веру в порядок и стабильность, но создавало реальность, которая была полной противоположностью. Он стремился использовать свой революционный потенциал для создания аисторического народного сообщества, защищенного от разрушительного воздействия времени. Это внутреннее противоречие помогает объяснить крайнюю жестокость нацизма, как отмечал Фред Вайнштейн два десятилетия назад: «Не было никакого способа разрешить это противоречие в структурном плане, за исключением того, что война и концентрационные лагеря предоставили арену, на которой и то и другое могло найти комплексное выражение. Лагеря фактически стали ареной самых диких, самых необузданных садистских эксцессов, а также методичного освоения технико-инженерных проблем, связанных с требованиями массовых убийств»[604].

Колониальный геноцид также вытекал из этой динамики между желанием упорядочить мир для определенных целей (торговля, расовая экспансия) – биовласть – и подразумеваемым освобождением от «цивилизованного» поведения, которое предполагал колониальный проект – трансгрессия. Таким образом, Холокост во многом повторил традиции предыдущих колониальных геноцидов, и многое из того, на чем он строился, уже было подготовлено в колониях. Другие геноциды XX века – объясняются ли они как результат краха системы великих держав, существовавшей до Первой мировой войны, как результат процесса государственного строительства или как следствие расовой теории – все они характеризуются этой дилеммой примирения идеологии мирового порядка с крайним насилием, необходимым для реализации этого ви́дения. Возможно, если нацизм был таким экстремальным (конечно, это утверждение, несомненно, прозвучит странно в некоторых частях мира), то это потому, что здесь идеологическая дилемма была обращена вспять; в отличие, скажем, от Камбоджи, где стремление к упорядоченной, простой жизни вызывало волну ярости против тех, кто представлял иной образ жизни (горожан или «новых людей»), в нацизме идеологией было «мышление кровью», преодоление рационализма и Просвещения, но средства достижения этого буколического народного сообщества означали, как ни парадоксально, опору на научно-технологическую рациональность. Однако, как отмечает Вайнштейн, нацистская мечта об автаркии, которая включала в себя геноцид и безжалостную эксплуатацию подвластных народов, «могла рассматриваться как находящаяся в рамках империалистических шовинистических настроений, выраженных в Европе и других странах»[605]. Если верно, что «геноцидное поведение объясняется… фантазийным мышлением»[606], это не в меньшей степени относится к колониальному геноциду или политическому убийству, чем к Холокосту.

Здесь мы видим, как пересекаются две темы – биовласть и фантазия. С одной стороны, мы сталкиваемся с масштабными проектами по переустройству мира, проектами, требующими определения, подсчета и объединения популяций в грандиозных масштабах. С другой стороны, эти проекты часто движимы благами, которые не вполне поддаются бюрократическому учету и чьи центральные постулаты, конечно же, не совпадают со средствами, используемыми для их достижения. Двадцать лет назад Милан Хаунер отметил, что основной концепцией нацизма была «расовая революция» и ее можно рассматривать «почти как зеркальное отражение всеобщей классовой войны, которую марксисты некоторое время пропагандировали под знаменем мировой революции»[607]. Далее он отмечает, что эта концепция означает «эпическое преображение человека как биологического животного», демографическую и биологическую перестройку мира, напоминающую понятие биовласти у Агамбена или Фуко. Но он также отметил, что это не просто означает триумф «укрощения случайности» или апогей современных государственных методов наблюдения и контроля за населением. Скорее, эти средства контроля были поставлены на службу, термином Эрнста Блоха, совершенно «несовременной» идеологии: «Своеобразный сплав древней мифологии “крови и земли” с целым рядом вполне современных элементов помог создать новую политическую религию, функция которой, как можно утверждать, заключалась в том, чтобы подготовить избранный народ за счет недочеловеков (Untermenschen) к завоеванию мира»[608]. Именно в этом аспекте «политической религии» нацизма – точнее, в понятии Фридлендера, «искупительный антисемитизм» – и заключается разница между нацизмом и колониальными геноцидами. Безусловно, верно отметить, как это делает Марк Мазоуэр, что «если европейцы были возмущены тем, что ими управляли, как британцы управляли Индией, то они были шокированы тем, что подверглись опыту, близкому к тому, который пережило коренное население Америки»[609]. Другими словами, нацизм имеет много общего с более ранними формами колониального правления и зверств; именно «метафизическое» качество Холокоста отличает его от колониальных геноцидов. Однако это не следует понимать так, что мифология «крови и земли» – это «досовременный» феномен, который каким-то атавистическим образом «появляется» в современном контексте, как предполагает Лакапра. Скорее это продукт современности, и я уже утверждал в другом месте, что структуры современности, с их отрицанием эмоциональной жизни, создают и затем направляют вспышки массового насилия[610]. Так, например, «искупительный антисемитизм» – это не просто продолжение «традиционного» христианского антииудаизма; скорее это адаптация ненависти к евреям в современных условиях эмансипации евреев, появления однородного понятия гражданства вместо формально стратифицированного общества и, что особенно важно, роста популярности образа мышления, подчеркивающего искоренение суеверий и превосходство науки. Вместо того чтобы рассматривать фантастическое мышление и рациональность как непримиримые противоположности, важно увидеть, как рационализированные структуры современности могут сами не только направлять, но и создавать формы мышления, которые являются утопическими и ультранасильственными[611]. Это означает, что геноцид нельзя рассматривать просто как результат демографического планирования, основанного на плохо понятых государственных мотивах. В этих процессах государственного строительства, колонизации и развития необходимо также учитывать роль фантазии, страха перед загрязнением окружающей среды и того, что Рональд Аронсон называет «социальным безумием»[612].

Раздел II. Империя, колонизация и геноцид

Глава 8. Империи, коренные народы и геноцид

Марк Левен

Доказывая свою правоту и, несомненно, мутя воду

Любая серьезная попытка понять геноцид в его самых широких проявлениях во времени и пространстве не может не включать в себя вопросы об истоках насилия[613]. Это, однако, может привести к более широкому вопросу, аргументированно