Империя, колония, геноцид. Завоевания, оккупация и сопротивление покоренных в мировой истории - Коллектив авторов -- История

class="a">[628]. С точки зрения нашей общей схемы это событие не только чрезвычайно важный приквел к нашей третьей траектории, «отступающей империи». Оно также является, пожалуй, геноцидом XVIII века. Однако из-за того, что в то время об этом событии было записано мало информации, включая мемуары выживших, в наших базовых знаниях о нем существует очень серьезный пробел. Проблема, однако, заключается не только в отсутствии информации, потому что жертвы были неграмотными кочевниками или потому что преступники не смогли составить подробную опись их истребления. Некоторые подробности о судьбе джунгар можно найти в специализированных российских и китайских монографиях. Скорее, речь идет о том, что Мишель-Рольф Труйо назвал бы «производством истории»[629]. Истребление джунгар, возможно, заслуживает того, чтобы к нему относились как к ключевому событию. Однако, поскольку этому событию нет места – да и ценности – в западной системе координат, даже в рамках дискурса, ориентированного на геноцид, его маргинализация, или, точнее, полное стирание из коллективной памяти, скорее всего, продолжится в обозримом будущем.

«Три A»

«Три А» – арена в Северной и Южной Америке и антиподах – в точности повторяют контуры географической концепции Альфреда Кросби о нео-Европах[630]. Таким образом, речь идет о тех регионах, которые характеризуются не только завоеванием, но и благоприятными климатическими и сельскохозяйственными условиями, позволившими заселить их большим количеством выходцев из Северной и Западной Европы. Хотя в этом грандиозном колонизационном проекте принимали участие французы, испанцы и многие другие европейцы, в двух из трех наших регионов преобладали переселенцы с Британских островов, причем в равной степени под «англоязычными» политическими администрациями.

Не менее важно и отчасти противоречит общей концепции Кросби то, что эти регионы также характеризовались относительно малочисленным коренным населением – по сравнению с количеством пришлых колонистов. И даже без учета последствий эпидемий и технологического отставания аборигены неизбежно оказывались демографически подавлены самой численностью переселенцев и/или их «придатками» в виде овец и коров[631].

Это не означает, что мы подтверждаем полностью ложные предположения о том, что коренное население, о котором идет речь, было либо незначительным по численности, либо не знало, как управлять ресурсным потенциалом своей среды обитания или даже максимально использовать ее[632].

Понятия vacuum domicilium[633], territorium[634] или (res) nullius[635] были исключительно софистикой колонизаторов[636]. Однако их неоднократное использование подчеркивает еще одну определяющую черту этой траектории: колонизаторы намеревались не просто владеть, а напрямую завладеть всей землей и ее ресурсами в своих интересах, которые все больше подчинялись интересам рынка. Таким образом, в отличие от доминирующей иберийской модели завоевания в Центральной и Южной Америке, где колонизаторы стремились ассимилировать и аккультурировать коренное население (пусть и путем массового и кровавого принуждения), в случае с «Тремя А» речь шла о сознательном отчуждении аборигенов с целью их вытеснения либо самими колонизаторами, либо их огромным поголовьем одомашненных животных. Этот процесс уже начался на «англоязычной» колониальной границе в Ирландии и, возможно, продолжался до конца 1500-х годов[637]. Поскольку кампании по уничтожению коренного населения Gaeltacht, то есть Шотландского нагорья, а также острова Ирландия, продолжались в XIX веке, это также, возможно, обеспечивает критическую трансокеанскую связь между геноцидными событиями в «Трех А» и на окраинах Европы.

Действительно, характер тесного англо-шотландского расселения в Гелтахте, на первый взгляд, может дать нам вполне функциональное объяснение геноцида как здесь, так и в «Трех А». Поселенцы хотят получить землю – туземцы сопротивляются; результат – аннигиляция. Однако это не только одномерное изображение событий в Гелтахте, где процесс вытеснения так и не был осуществлен в полном объеме, несмотря на 300 лет попыток, – даже в «Трех А», где он был реализован, истребительные последствия также далеки от постоянных и всеобъемлющих. Скорее, во всех трех регионах наиболее очевидно то, что Мозес охарактеризовал как «моменты геноцида»[638].

В частности, речь идет о консолидации отступающего туземного фронтира в рамках австралийского имперского владения, что обеспечивает наилучшую общую основу для последовательности убийств. Сюжет в Австралии довольно ясен: Тасмания в 1820-х годах; северо-восточная часть Нового Южного Уэльса в конце 1830-х; Дарлинг-Даунс и долина Верхнего Брисбена в 1840-х; центральный, а затем северный Квинсленд в последующие десятилетия[639]. Что существенно отличает Северную Америку, так это гораздо больший временной промежуток в последовательности: первые геноцидные моменты на восточном побережье приходятся на 1620–1630-е годы, а последние на Великих равнинах – не раньше чем через четверть тысячелетия[640]. В отличие от этого, опять же независимая аргентинская программа истребления арауканских индейцев растянута практически в 50-летний период[641].

Однако рассматривать что-либо из этого или все это только как функциональный побочный продукт столкновения коренных жителей и поселенцев недостаточно. Геноцид – это явление, связанное с государством. Однако парадокс заключается в том, что официальная политика ни США, ни колониальной Австралии, ни даже Аргентины не была основана на истреблении коренных народов как таковых, а скорее на исключении или, особенно в последнее время, инкорпорации таких народов – насильственной, если это необходимо, – в доминирующую культуру. Этот аспект, конечно, представляет собой зияющий разрыв между принципом и практикой, но тот факт, что ни в одном случае юридический принцип не был полностью отброшен, сам по себе должен привлечь внимание не только к жгучему противоречию между требованиями развития экспансии и неуместными гуманитарными обязательствами, но и к реакции туземцев[642]. Говоря прямо, геноцидный потенциал, подразумеваемый во фронтирных столкновениях, таким образом, требовал и действительно вращался вокруг очень специфической динамики: с одной стороны, отказ колонизирующего государства признать, что может существовать какой-то предел или ограничение на его контроль и консолидацию территориальных ресурсов, как это также зафиксировано и, следовательно, рассматривается как абсолют через европейские концепции суверенитета; с другой стороны, нежелание, не говоря уже об упрямстве, туземцев играть по правилам белого человека, тем самым успешно действуя в качестве инерционного сопротивления, если не серьезного препятствия, на пути этой самой колонизаторской программы.

Итоги геноцида или субгеноцида, короче говоря, в этих случаях не были в первую очередь результатом культурной антипатии к туземцам или даже расизма как такового, хотя они, несомненно, были важнейшими сопутствующими факторами. Они происходили потому, что аборигены не делали того, что от них требовалось по сценарию колонизации, а именно – уступать дорогу, исчезая. Серия «геноцидных моментов» в Австралии, возможно, была более локализованной и широко рассредоточенной, чем некоторые из более масштабных федеральных усилий США, например по вытеснению практически всех оставшихся коренных народов с восточного побережья, как в начале 1830-х годов[643], или одновременных усилий в