Империя, колония, геноцид. Завоевания, оккупация и сопротивление покоренных в мировой истории - Коллектив авторов -- История

Объективно говоря, можно утверждать, что ни один из этих случаев, за исключением, возможно, уничтожения гереро, не следует рассматривать как «геноцид» как таковой, поскольку в нем не было «намерения». С этой точки зрения, действительно, можно даже поставить под сомнение случай с гереро, поскольку нет никаких доказательств того, что немецкие военные изначально планировали их истребить. Скорее, это случилось и радикализировалось в ходе конфликта[666]. Тем не менее это фактически объединяющий фактор. Как и в случае с «Тремя А», здесь масштабы и упорство туземного сопротивления, блокировавшего в процессе предполагаемую имперскую траекторию развития, значительно усилили контуры насилия, что в итоге привело к имперской реакции, которая была в значительной степени непропорциональна поставленной исключительно военной задаче.

Синхронность этих событий также проливает свет на их место в более широкой макроистории. В каждом случае восстание туземцев было, несомненно, отчаянным, часто явно милленаристским и, безусловно, предпринятым из последних сил. В каждом случае оно могло быть только таким, учитывая совершенно асимметричные условия военного столкновения. Однако в каждом случае именно эти качества сопротивляющихся выводили их противников из равновесия, нанося урон более широкому национальному престижу в тот момент, когда имперское самосознание было столь очевидным носителем некой mission civilisatrice[667]. От бедных, униженных – и, конечно, расово неполноценных – туземцев требовалось быть покорно благодарными и пассивными перед лицом завоевания, не вступая с ним в физическое противостояние и не бросая ему вызов. Где-то в промежутках между высокомерием и позорной реальностью военные машины обиженных государств перешли к массированному, продолжительному и чистому возмездию.

То, почему это происходило с определенной частотой в конце века, возможно, также говорит о более широкой значимости. Прочитайте книгу Майка Дэвиса «Холокост поздневикторианской эпохи» (Late Victorian Holocausts), и станет ясно, что отказ от традиционной региональной и локальной экономики в 1876–1905 годах в пользу глобального рынка, созданного, определяемого и регулируемого в соответствии с западной доктриной laissez-faire[668], привел к почти невообразимым масштабам смертей в третьем мире[669]. Это должно напомнить нам о том, что структурное, а тем более истребительное насилие не обязательно должно сопровождаться эпитетом геноцидного. Интересно, что один регион, где результаты были особенно экстремальными, не попадает ни в исследование Дэвиса, ни в приведенные здесь примеры. Экономическое уничтожение богатств слоновой кости и каучука в Конго по приказу международно признанного режима «свободной торговли» Леопольда II привело к демографической катастрофе, намного превосходящей по масштабам любые кровопролитные военные нападения в других странах в конце века. Правда, были широко распространены зверства, связанные с прямыми карательными рейдами на общины, которые сопротивлялись принудительным трудовым требованиям каучуковых компаний. Однако большинство массовых смертей происходило без геноцидных намерений и даже без диалектики сопротивления и возмездия. Гиперэксплуатация, а не геноцид как таковой стала причиной того, что население бассейна Конго за несколько десятилетий сократилось с 20 миллионов до, возможно, половины этого числа[670].

Однако что связывает структурное и эксплуататорское насилие этого типа с прямыми истребительными расправами, которые мы рассматриваем в данном случае, так это широкое погружение традиционных мест обитания коренных народов в формирующуюся интегрированную мировую экономику с доминированием Запада. В любом случае последующее вытеснение и деградация жизни народов были тотальными и необратимыми. Геноциды, однако, чаще происходили там, где население оказывало физическое сопротивление попыткам интеграции, то есть достаточно эффективное, чтобы поставить крест на имперских планах; недостаточное – за исключением уникальных случаев, таких как разгром абиссинцами итальянцев при Адове в 1896 году[671] (тем самым зеркально отражая достижения маори за предыдущие полвека и более), – чтобы фактически предотвратить истребительное возмездие.

Это, конечно, оставляет несколько случаев, которые не вписываются в эту схему ни хронологически, ни тем более пространственно в «Трех А». Например, поселение по неоевропейской, ориентированной на рынок модели является основным двигателем геноцида во Франции в ответ на неоднократное сопротивление населения включению Алжира в состав метрополии в 1840-х и 1870-х годах[672]. Аналогичным образом итальянские усилия по консолидации Киренаики, расположенной дальше по африканскому побережью, в течение 20 лет после попытки оккупации в 1911 году с целью заполнения ее южными итальянскими крестьянами, завершились заключением почти всего бедуинского населения горной местности в концентрационные лагеря в попытке избавиться и уничтожить продолжающееся сопротивление оккупации, возглавляемое исламским орденом Сануси. В результате погибли не менее 60 000, а возможно, и 100 000 человек из 225 000 жителей региона – в основном на заключительном этапе содержания в концлагерях в 1928–1931 годах[673].

Важно отметить, что, хотя эти североафриканские случаи являются продуктом специфически западного имперского ответа на восстание туземцев, в них есть параллели с третьей последовательностью «отступающих империй», и не в последнюю очередь это касается религиозно-национальных аспектов сопротивления наступающей империи.

Отступающие «мировые империи»

Географический диапазон нашей заключительной траектории геноцида – твердо евразийский, а точнее, вдоль того, что можно описать как тектоническую плиту через позвоночник Центральной Азии, идущую от Китайского Туркестана (Синки-анг) на востоке через Кавказ и Восточную Анатолию до конечной европейской точки на севере Балкан. Как и во второй последовательности, временная шкала относительно сжата, хотя здесь она охватывает в основном вторую половину XIX века и начало Первой мировой войны. Более того, хотя географические расстояния и хронологические промежутки делают четыре эпизода истребительного насилия разными, все они тесно взаимосвязаны. Однако, как ни парадоксально, только один из них – армянская резня 1894–1896 годов – относительно известен в исторической среде, и в первую очередь не потому, что он признан геноцидом как таковым, а скорее как приквел к истреблению большинства османских армян в 1915–1916 годах. Именно это событие часто называют не только первым современным геноцидом, но и «временной пластиной для большинства геноцидов, последовавших в XX веке»[674]. Однако, по разным оценкам, от 80 000 до 200 000 армян-христиан – в основном в Восточной Анатолии – были убиты по приказу османско-мусульманского государства в течение 20 лет до этого[675].

Если события 1894–1896 годов находятся в частичной тени и неясности, то это в еще большей степени относится к трем дополнительным эпизодам, связанным с ними.

1. В середине 1870-х годов Цинская империя уничтожила широкую полосу мусульманских народов и общин в Кашгарии и других частях западного и северного Синьцзяна, хотя это событие было предвестником уничтожения Цинами джунгар более чем столетием ранее. В более позднем случае вся тяжесть имперского возмездия в первую очередь обрушилось на уйгурские народы. Потери населения неясны, но, по разным оценкам, составили около миллиона человек