Империя, колония, геноцид. Завоевания, оккупация и сопротивление покоренных в мировой истории - Коллектив авторов -- История

(по крайней мере, в некоторых случаях) можно считать следствием не просто одномерной имперской динамики в отношениях с конкретной группой коренного населения? Угроза геноцида для многих народов Северной Америки на восточном побережье достигла, пожалуй, своего пика в условиях глобального противостояния Британской и Французской империй в XVIII веке. Именно в этом полушарии их борьба разворачивалась с особой жестокостью, а племенам отводилась роль статистов, которых без колебаний отбрасывали, как только они выполняли свою функцию. Многие племена, возможно, и были искусны в том, чтобы стравливать имперских соперников между собой, но само их участие в этой опасной игре сделало их еще более уязвимыми, когда один из конкурентов – в данном случае французы – был буквально устранен со сцены[687]. Столетие спустя шона в Британской Родезии и армяне в Османской Восточной Анатолии оказались одинаково уязвимы для истребления, и не только из-за внутренних условий, в которых некоторые из них бросали вызов своим имперским хозяевам, но и потому, что к тому времени ни одна уважающая себя империя не могла позволить продемонстрировать слабость ее имперским конкурентам.

К 1914 году, действительно, сама социал-дарвинистская природа нового мирового порядка сделала невозможным для любой империи, будь то Британская, Французская, Китайская или Османская, переговоров с теми, кто уже был определен как подчиненный и низший. В результате, явно или неявно, геополитическое давление, под которым действовали все имперские образования, формировало и определяло каждое из фактических взаимодействий с коренными народами. Более того, в таком мире, где каждое государство, по сути, было еще и наблюдателем за всеми членами системы, если имперское чувство места и миссии игнорируется, как следствие, цивилизованное и цивилизующее авторство избегается. В худших кошмарах видится узурпация необученными, нелегитимными и всегда подразумеваемыми «дикими» туземцами, – возникает страшный кризисный вопрос: какие еще варианты, кроме решения с нулевой суммой, остаются?

«За последние четыре-пять лет количество человеческих жизней и имущества, уничтоженных аборигенами на Севере, достигло серьезной суммы…Поселение на земле и разработка полезных ископаемых и других источников страны в значительной степени были запрещены враждебностью чернокожих, не теряющих присутствия духа», – говорилось в редакционной статье ведущей газеты Квинсленда в 1879 году[688]. Лидеру вряд ли требовалось объяснять, что нужно делать. В ретроспективе один выдающийся журналист и историк говорил о сербах в преддверии Сараево как об «основательной неприятности, гнезде жестоких варваров, чья мания величия рано или поздно повлечет за собой заслуженное наказание». Было несколько случаев, когда остальная Европа полностью ожидала, что Австрия набросится на Сербию и сотрет ее с лица земли»[689].

Является ли это особенной и своеобразной историей имперской Австрии, борющейся за сохранение своего места в мире, который становится все более безжалостным? Или, скорее, всех империй да и всех государств в глобализирующейся политической экономике? Необходимость конкурировать, приносить пользу и тем самым выживать в рамках ее якобы фиксированных и не подлежащих обсуждению параметров – все это во имя того, что мы называем прогрессом, – определило не только то, что обычные люди во всем мире попали на ее смертоносную беговую дорожку, но и то, что альтернативные пути к более мягкому, гуманному, широкому развитию по-прежнему с насмешкой отвергаются. Возможно, последнее слово стоит оставить философу Джорджо Агамбену: «В любом современном государстве существует точка, которая отмечает момент, когда решение о жизни превращается в решение о смерти и когда биополитика становится танатополитикой»[690].

Глава 9. Последовательный колониализм и геноцид в Камбодже XIX века

Бен Кирнан

Введение

Большинство геноцидных режимов демонстрируют не только расовую или религиозную ненависть, но и другие идеологические пристрастия. Геноцидное мышление обычно включает в себя экспансионистские или ирредентистские территориальные требования, аграрную идеологию, превозносящую якобы лучшее землепользование, и культ древности, предполагающий возвращение к первозданной эпохе этнической чистоты, военного превосходства или культурного доминирования. Такое сочетание этнических и аграрных представлений с военными и территориальными амбициями делает колониальное завоевание обычным контекстом для геноцида[691]. В случае Камбоджи колониализм и геноцид многократно переплетаются.

За два столетия до геноцида красных кхмеров в 1975–1979 годах страна пережила четыре колониальных завоевания разной продолжительности. Эти завоевания привели к внешнему правлению и местным репрессиям со стороны вьетнамского, тайского, французского и японского режимов соответственно. Здесь я начну с рассмотрения первых двух из этих колониальных случаев, которые в совокупности, вероятно, привели к частичному геноциду в Камбодже в 1830–1840-х годах.

Примерно с начала XIX века, когда европейские колониальные державы продвигались по всему миру, только что возродившиеся династии соседних с Камбоджей конфуцианских и буддистских королевств, известных в то время как Дайвьет и Сиам, начали экспансию в страну с востока и запада. Они сражались друг с другом и с камбоджийским сопротивлением за территорию страны и труд ее населения. На протяжении более десяти лет, по мере того как контроль двух захватчиков над Камбоджей ослабевал, их последовательные разрушения были жестокими, а очевидные демографические последствия – серьезными, хотя не сохранилось статистических данных о численности населения, это подтверждающих. Их жестокие колониальные методы варьировались от военного давления и административного подчинения до экономической эксплуатации и в то же время они провозглашали конфуцианский патернализм и буддистский универсализм соответственно. Их территориальные амбиции и представления о превосходстве сельского хозяйства, а также, по крайней мере в случае Вьетнама, приверженность древним (конфуцианским) моделям соответствовали мышлению других геноцидных режимов различных культур, веков и континентов.

Во время сопротивления вьетнамской оккупации камбоджийские повстанцы без разбора истребляли этнических вьетнамцев, а после ухода вьетнамских войск в 1840-х годах тайские войска в Камбодже устроили геноцидную резню оставшегося там вьетнамского населения. Эти кампании убийств предвосхитили геноцид красных кхмеров в отношении вьетнамских гражданских жителей Камбоджи в 1975–1979 годах.

Сила камбоджийского сопротивления и восстановление королевства в 1850-х годах после двух смертоносных оккупаций также были поразительны. По иронии судьбы именно приход французов и установление нового колониального протектората в 1863 году, возможно, наиболее остро поставили вопрос о национальном выживании Камбоджи. Ведь теперь местное сопротивление французскому присутствию породило новое антиколониальное сотрудничество между этническими камбоджийцами и вьетнамцами. Хотя камбоджийцы, находившиеся под французским владычеством, имели доступ к немногочисленным историческим источникам о прошлом своей страны, они все больше беспокоились о ее будущем статусе и существовании.

Камбоджа, Сиам и Дайвьет

С конца XIII века средневековое кхмерское королевство Ангкор периодически сталкивалось с сиамскими вторжениями. В XVII веке южное вьетнамское королевство также начало совершать вторжения в Камбоджу, а этнические вьетнамские фермеры и торговцы стали селиться там. Этнополитические разногласия между кхмерами и вьетнамцами обострились