Империя, колония, геноцид. Завоевания, оккупация и сопротивление покоренных в мировой истории - Коллектив авторов -- История

2. В середине тектонической плиты продолжающаяся борьба России Романовых за контроль над Северо-Западным Кавказом, который сам по себе являлся важнейшим флангом на пути к укреплению Черного моря, заметно активизировалась в начале 1860-х годов, когда было предпринято полномасштабное нападение на ее, опять же мусульманские, черкесские племена. Конкретная цель, выкристаллизовавшаяся в 1864 году, по-видимому, заключалась в тотальной «этнической чистке». На практике этот процесс осуществлялся путем систематической резни с последующим буквальным изгнанием выживших на немореходных, кишащих болезнями судах через Черное море в Османскую империю. По одной из недавних оценок, в результате погибли от 1 до 1,5 миллиона человек, или почти половина черкесского населения[677].

3. На западном конце тектонической плиты и в хронологической кульминации всех наших трех траекторий, в 1915–1916 годах, по оценкам, погибли четверть из 4,5 миллиона преимущественно православного населения Сербии, причем около 800 000 жертв были небоевыми, в контексте военной деструктуризации государства со стороны его австро-венгерского соседа[678]. Этот последний случай, действительно, значительно отличается от других тем, что он был предпринят имперским государством против другого суверенного государства-общества, но как если бы оно было колониальным вассалом. Дополнительно следует отметить, что эта попытка уничтожения по крайней мере части сербского населения до недавнего времени рассматривалась как довольно вспомогательная и несущественная сноска к якобы основным параметрам Первой мировой войны[679].

Однако если рассматривать эту группу в целом, то интересен тот факт, что в каждом из эпизодов отступающая «мировая империя» пыталась объединиться и укрепить свои границы прежде всего для того, чтобы остаться на плаву и сохранить целостность в ответ на воздействие прямого западного проникновения и общей западной гегемонии. В каждом случае кризисные усилия Османской, Цинской империй, Романовых и Габсбургов влекли за собой столкновение с туземным народом или народами либо на исторических границах империи, либо с протестантским национальным образованием на ее периферии. Вдвойне интересно то, что фактические точки разлома, как правило, находились в географическом положении, где две или более империи оказывались соприкасающимися друг с другом или вовлеченными в какую-либо другую форму геостратегического противостояния с потенциально серьезными внутренними последствиями для одной или нескольких имперских держав.

Например, перемещение выживших черкесов в качестве мухаджиров (мусульманских беженцев) с оккупированного Россией Кавказа в османскую Восточную Анатолию оказало глубокое, усиливающее влияние на и без того напряженные отношения армян с курдскими и другими народами региона[680]. Кроме того, многие из черкесов, поселенных османскими властями в Румелии в условиях кризиса, были печально известны как башибузуки (военизированные вспомогательные отряды), чтобы совершать ответные убийства против склонных к восстаниям болгарских и других балканских христиан, с 1875 года и далее[681]. Непосредственным результатом этого стал нарастающий цикл насилия, в котором не только мусульмане и христиане совершали зверства и этнические чистки друг против друга, но и Россия нашла предлог для вмешательства[682]. Кроме того, этот быстро распространяющийся кризис Османской империи, особенно в том, что касалось ее остатков в Европе, привел к тому, что Австрия и Россия вступили в борьбу за контроль над возникающим политическим вакуумом, что имело серьезные последствия не только для того, что осталось от Османской империи в Европе, но и для ее все еще очень разнообразного и этнически смешанного населения[683].

Это, конечно, географически и хронологически приближает нас к более знакомой и не только европоцентристской точке перелома в мировой истории. Поскольку внешняя и внутренняя напряженность «отступающих» империй летом 1914 года сфокусировалась на конкретном вопросе отношений Сербии с Австрией, с нашей точки зрения, она также является точкой пересечения с появлением на мировой арене новой волны национальных государств – как до, так и после Первой мировой войны – и взрывом геноцида XX века в преимущественно европейском регионе. Важно отметить, что именно в этот же период старые уцелевшие мировые империи пытались приспособиться, альтернативно обойти или буквально вырваться из условий восстановленного после 1918 года глобального господства Запада – если не обязательно путем явной переделки себя в национальные государства в рамках международной системы таких государств, то уж точно путем отбрасывания своих религиозно обоснованных универсалистских претензий и превращения себя в упорядоченные гомогенные государства. Как следствие, если до 1914 года империи старого мира под своим «универсалистским» зонтиком были последним остатком все более шаткого и уменьшающегося пространства, в котором коренные народы могли поддерживать экономическое и социальное существование, культуру, религию, часто заметно отличавшуюся от нормы метрополии. После этого модернизационные государственные траектории во всех трех имперских ареалах, казалось, предлагали только выбор между «добровольным» вымиранием – другими словами, культурным геноцидом[684] – с помощью государства и, если аборигены отказывались, неослабевающей карательной войной с сохраняющимся потенциалом фактического геноцида.

Имперский геноцид во всем мире

Хотя эта траектория вряд ли достигла своего завершения в 1914 году, как мы предполагали, ее конечное направление было определено задолго до этого. Это все еще оставляет в тени роль, которую сыграли сами коренные народы, – возможно, по очевидным причинам, учитывая, что именно они стали жертвами имперского истребительного насилия. Конечно, в итоге ответственность должна лежать на виновных, хотя, как мы уже говорили, парадокс всех наших историй заключается в том, что обход возможности уничтожения, похоже, был официальной отправной точкой всех наших имперских типов. Надежда на то, что трудные туземцы каким-то образом смирятся, подчинятся доминирующей власти и научатся принимать свое место в имперской системе вещей – или, если этого не произойдет, волшебным образом исчезнут, – наверняка оставалась общим стремлением измученных колониальных администраторов, часто даже перед лицом постоянно растущих геостратегических, ресурсных или колонизаторских императивов, исходящих из центра метрополии или от самих поселенцев.

Однако ни центр, ни местная администрация никогда не могли справиться с туземцами, которые отказывались играть по сценарию. Или, что еще хуже, не смогли вести себя в соответствии с каким-то заранее заданным единообразным шаблоном. Независимо от того, были ли они устойчиво местными, панплеменными или даже паннациональными, прямое физическое сопротивление туземных групп ускоренным имперским планам почти неизбежно превращало представления об имперском приспособлении – всегда, конечно, на собственных условиях империи – в неудачную политику приспособления и интеграции. Можно добавить, что неудача также может рассматриваться почти в терминах «столкновения цивилизаций»[685], узы религиозной солидарности мусульманских уйгуров и черкесов, или апостольских армян, обеспечивали мощный контрвызов представлениям о религиозно санкционированном имперском мире и порядке, этот фактор также сыграл некоторую роль в столкновении между православной Сербией и убежденно католическим Габсбургским престолом[686].

Вот другой аспект проблемы: в какой степени распад тех самых исторических долгосрочных компромиссов