Империя, колония, геноцид. Завоевания, оккупация и сопротивление покоренных в мировой истории - Коллектив авторов -- История

Первая фокусируется на отдельных событиях, таких как уничтожение гереро (1904–1908)[622], как если бы они были, по сути, аберрациями, противоречащими основной направленности современного империализма[623]. Вторая рассматривает конкретно западное завоевание как почти безоговорочное в непрекращающейся истории геноцидного насилия, совершенного в отношении коренных народов, – обвинение, которое в последние годы все больше усиливается в полемических спорах с учеными, ориентированными на Холокост[624].

Сцилла и Харибда этих подходов сами по себе требуют краткого комментария. Что касается последнего подхода, то, конечно, империи не могут быть созданы или поддерживаться без военно-политического господства, исходящего из одного источника. Однако, если бы империям был присущ геноцид, у них не было бы подвластного населения. Действительно, концепция империи предполагает, что население является рынком сбыта товаров метрополии и/или источником подневольной рабочей силы. Инструментальная рациональность, казалось бы, диктует, что, хотя эксплуатация, даже гиперэксплуатация (означающая массовые страдания и массовую смерть), может быть нормой империй, «разделяй и властвуй», а не сознательное истребление населения является логическим направлением, с помощью которого такие государства поддерживают себя. Таким образом, я исхожу из того, что «развивающиеся» западные морские империи – вопреки позиции Жан-Поля Сартра или более позднего Свена Линдквиста[625] – не были основаны и не отличались врожденной склонностью к геноциду. Аналогичным образом продолжающаяся многоэтничность «отступающих» мировых империй вплоть до 1914 года, казалось бы, также опровергает этот вердикт.

Однако множественность и диапазон истребительных нападений на коренное население в имперском контексте до 1914 года также заслуживают внимания. Имперский геноцид неоднократно и настойчиво происходил в этой летописи конца века даже там, где не было ни одной очевидной идеологической предрасположенности к этому направлению. Таким образом, оставшаяся часть этого сознательно схематичного и макроисторического описания периода с 1600 по 1914 год призвана очертить широкие исторические размеры и контуры, а также географический диапазон таких нападений, предложить указатели на их взаимосвязь и представить краткие заключительные замечания об их причинах.

И последнее слово о том, как мы используем термин «империя». Достаточно легко считать империей Великобританию, Францию или Германию XIX века, хотя в первом случае она часто передавала свои полномочия зафрахтованным компаниям или самоуправляющим колониальным администрациям. США в своих приобретениях после 1898 года также явно являются империей. Но как же тогда быть с их трансконтинентальным всплеском, начавшимся столетием ранее? Должны ли мы рассматривать этот этап как действия строителя автономной нации или просто как продолжение строительства Британской империи на североамериканском театре военных действий? Также интересно, относится ли Аргентина к той же категории – самостоятельной нации, получившей независимость после 1816 года, или она более сильный и энергичный «сын испаноязычных имперских отцов»? На эти вопросы, как я подозреваю, можно дать только сложные ответы, но для моих целей оба примера будут подпадать под понятие построения имперского зонтика, так же как и в случае с колониальными администрациями-антиподами, чье самоопределение твердо оставалось под эгидой британской короны.

Однако, прежде чем мы слишком сосредоточимся на подобных случаях, мы на свой страх и риск забудем, что такие империи, базирующиеся в основном на море, появились на исторической сцене с большим опозданием и что, хотя в XIX веке они все более доминируют, на сцене остаются четыре крупные континентальные «мировые империи» – династия Цин, Османская империя, Романовы и Габсбурги (хотя и в период их угасания), которые представляют гораздо более традиционную имперскую норму.

Кроме того, существует незападное имперское образование, построенное Шакой[626] и другими завоевателями – банту – на юге Африки[627]. Если, повторяя общую западную историческую мантру, сказать, что главным двигателем создания глобализованной политической экономики является подъем самого Запада, то геноциды, о которых я здесь рассказываю, в равной степени как косвенный результат дестабилизации Западом старых «мировых империй», пытавшихся перепозиционировать себя в этих новых международных рамках, так и прямой результат авангардного имперского строительства Запада путем его проникновения и контроля над отдельными регионами по всему миру. Как правило, к этому моменту общая аргументация в пользу имперского геноцида как результата западной диффузии или, выражаясь не столь благородно, глобальной дисфункции является подавляющей.

Построение траекторий

Позвольте мне предложить три основные траектории, или тенденции, в современном имперском геноциде, которые я затем рассмотрю подробнее.

1. Тенденции к прямому заселению европейцами территорий, которые я буду называть «Тремя А» – (Северной) Америки, Аргентины и антиподов, – в каждой из которых произошла череда «фронтирных геноцидов» в заметные моменты колониальной экспансии, начиная с 1600 года и заканчивая закрытием соответствующих границ, которое, вероятно, завершилось во всех трех регионах к 1890-м годам (в Квинсленде – двумя десятилетиями позже). Хотя истоки этих имперских реакций можно проследить до образования государств в их европейских контекстах, следует отметить и общность аспектов геноцида в различных колониальных условиях.

2. Значительное количество геноцидных или субгеноцидных событий в период с 1880 по 1910 год – инциденты широко распространены в номинально завоеванных или покоренных регионах Африки, Филиппин, Голландской Ост-Индии и других местах – все они указывают на кризис развивающихся западных империй в момент их очевидного апофеоза.

3. Напротив, еще одна серия геноцидов или субгеноцидов, совершенных историческими, но, условно говоря, «отступившими» мировыми империями: Китаем, Россией, Османской империей и Австро-Венгрией в период 1860–1915 годов, – каждая из которых, следует добавить, все еще была пропитана собственным чувством религиозной легитимности и «мировой» миссии. Любой эпизод также наводит на мысль об имперских усилиях по сближению и укреплению границ в ответ на влияние глобальной западной гегемонии, и в очередной раз кризисные усилия имперского государства привели к столкновению с разнообразными, культурно и религиозно очень разными народами либо на своих границах, либо в других новых национальных образованиях на имперских перифериях.

Однако, прежде чем я продолжу развивать эти траектории, позвольте мне добавить одно замечание, которое, возможно, особенно уместно и актуально в отношении нашей категории «отступающие империи». Имперские или колониальные геноциды, почти по определению, осуществляются на географической периферии соответствующих «метрополий». Удаленность, однако, не помешала исследованиям об уничтожении аборигенов Тасмании или туземных племен Калифорнии хотя бы в какой-то степени распространиться среди широкой публики. Однако для народов, скажем, Синкианга или Кавказа проблема заключается не только в географической неизвестности. Речь также идет о том, что они находятся на крайних рубежах доминирующей европоцентристской истории, вплоть до того, что оказываются за пределами любой западной когнитивной карты. Приведем пример: на крайнем северо-западе Синкианга в конце 1750-х годов монгольское племя дзун-гар численностью около 600 000 человек было физически уничтожено Цинами. Подавляющее большинство тех джунгар, которые не были непосредственно убиты, погибли от голода и эпидемий