Империя, колония, геноцид. Завоевания, оккупация и сопротивление покоренных в мировой истории - Коллектив авторов -- История

сформулированному в недавнем заявлении А. Дирка Мозеса о том, что ученым в этой области необходимо «попытаться представить геноциды современности как часть единого процесса, а не просто в сравнительном (и конкурентном) плане»[614]. Высказывание Мозеса является крайне провокационным, не в последнюю очередь потому, что, утверждая, что может существовать единый процесс, он практически одним махом бросает вызов господствующей парадигме, на которой основывались основные рабочие предположения исследований геноцида до настоящего времени. Разумеется, в этой области все чаще интересуются сравнением и сопоставлением различных геноцидов; однако каждый из них в конечном счете почти всегда рассматривается так, как если бы он был, по сути, отклонением от нормативной негеноцидной модели, которой при ближайшем рассмотрении оказываются либеральные демократии Запада, откуда родом подавляющее большинство исследователей геноцида. Тот факт, что на протяжении большей части современной истории и, конечно, всей новейшей истории Запад обеспечивал доминирующие, фактически гегемонистские экономические и политические рамки, в которых должны были действовать все другие государства и общества во всем мире, и что это может иметь определенное влияние на последовательность и, более того, на устойчивость геноцидов, – этот факт, похоже, раз за разом (можно сказать, удобным образом) упускался из виду.

Является ли геноцид отклонением от нормы или то, что мы рассматриваем, на самом деле является частью более широкой структурной дисфункции? Если выразить тезис и антитезис более полно, являются ли геноциды, совершаемые в современном мире, продуктом некой аномалии, идеологической, культурной, структурной или какой-либо иной, которая склоняет или даже предрасполагает конкретные государственные общества к этому весьма своеобразному исходу и тем самым полностью противоречит тому, что принято считать нормативным миром упорядоченной, цивилизованной, основанной на праве международной системы государств; или же мы должны искать нашу главную первопричину именно в самой этой системе и в исторической борьбе, а также во взаимоотношениях, из которых она возникла?

Моя собственная позиция в этих дебатах однозначна. В самом деле, отправной точкой для данного материала я бы назвал утверждение, что если мы действительно хотим увидеть лес за деревьями, то современные случаи геноцида или подозрений в геноциде не могут быть изолированы в ряд самодостаточных или даже чисто сравнительных блоков. Их также нельзя рассматривать в ограниченном хронологическом или пространственном контексте. Они должны рассматриваться и, следовательно, пониматься в самом широком контексте всемирно-исторических процессов референции. Конечно, такой аргумент, с одной стороны, не опровергает автономные факторы среды, культуры и общества, которые являются столь же фундаментальными для любой трактовки, как и вопросы случайности. С другой стороны, он не исходит из предположения, что геноциды, в том числе совершенные в имперском контексте, в первую очередь против коренных народов, являются функционально неизбежными, предопределенными или пустым побочным продуктом государств, от которых они исходят. Напротив, данный материал призван продемонстрировать, что широко распространенные в географическом отношении случаи массового уничтожения людей на мировой арене начиная с начала XVII века и до переломного 1914 года не могут рассматриваться просто как ряд совпадений. Скорее в своей совокупности они свидетельствуют о серии масштабных дестабилизаций человеческих сообществ и их исторических отношений друг с другом. Более того, они выступают в качестве критических предвестников конца досовременного мира, который, как это ни парадоксально, включал в себя ранее «нормативную» систему самодостаточных традиционных «мировых империй», в пользу кристаллизации глобального сообщества и политической экономики национальных государств[615].

Но если это предположение верно и, следовательно, геноцид присущ зарождению нашей современной международной системы, это может только усилить степень его расхождения с некоторыми из наиболее авторитетных сравнительных прочтений этого явления на сегодняшний день. Так, например, по мнению ряда ученых, геноцид не только по существу выкристаллизовывается в XX веке, но и, более того, в первую очередь в европейском или околоевропейском контексте, а затем переходит в пост-1945 год, в третий мир, постколониальную эпоху. Таким образом, вопросы, касающиеся не империи или колониального урегулирования как таковые, они скорее связаны с наступлением современности и ее отношением к государству – особенно в форме того, что часто представляется как вполне конкретные утопические проекты, направленные на создание общества в угоду некоему идеологическому тоталитаризму и/или некоторому этническому или расовому доминированию, если не прямой гомогенизации[616].

Это не значит, что у этих комментаторов нет своих особых подходов к явлению. Но, замалчивая значимость геноцида до XX века и его постоянное (хотя и не исключительное) осуществление за пределами метрополии, в этих интерпретациях фактически неявно маргинализируется важнейшая связь между геноцидом, империей и колониализмом. Большая часть колониального геноцида произошла до 1914 года. Более того, в пространственном отношении, как и следовало ожидать, это были события не в метрополии, а на имперских или колониальных перифериях. Конечно, геноциды происходили и в центрах метрополий. События в Вандее в 1793–1794 годах[617] были одним из имевших решающее значение для зарождения современного геноцида. Но случай Вандеи также был довольно необычный. До XX века ничего подобного, по крайней мере в Западной или Центральной Европе, больше не происходило[618].

Напротив, имперские геноциды, совершаемые государствами-метрополиями в колониальных окрестностях, были заметной, а иногда и вполне эндемичной чертой периода между Французской революцией и Первой мировой войной. И снова мы сталкиваемся с интересной, но запутанной головоломкой: важнейшие действующие лица, прямо или косвенно причастные к взрыву истребительных нападений на коренные народы на колониальных окраинах, действительно были строителями современных, передовых, прогрессивных национальных государств в метрополиях. Однако они совершали эти геноциды не в своем национально-государственном, а в имперском проявлении.

Как мы должны подходить к этому вопросу? Ханна Арендт была первой, кто всерьез задумался об этих отношениях[619], и то, вероятно, довольно неравномерно и без заметного разрешения[620]. Сейчас настало время для повторного рассмотрения этого вопроса. Работы таких историков, как Энтони Пагден, Ниалл Фергюсон, Доминик Ливен и другие[621], свидетельствуют о том, что изучение концепции и практики империи является приемлемыми и действительно респектабельным в той мере, в какой они не были таковыми после падения Западной империи три или даже два десятилетия назад. Парадоксально, но возрождение интереса к теме империй со стороны разных кругов говорит не только о возможности, но и о настоятельной необходимости новых исторических подходов, которые стремятся исследовать, как события на периферии развивающегося мира с доминированием метрополии не только послужили неотъемлемым знаком для геноцидов, которые позже произошли в его сердце, но, возможно, это даже ключ к пониманию продолжающейся дисфункции нашей глобализированной политической экономики. Однако основные исследования геноцида в колониально-имперском контексте – в той мере, в какой они существуют, – не облегчают эту задачу. Существуют две основные траектории.