Империя, колония, геноцид. Завоевания, оккупация и сопротивление покоренных в мировой истории - Коллектив авторов -- История

Гобино и взяли их на вооружение. Как и Гиддинг, они прославляли будущего Сверхчеловека (Ubermensch). Таким образом, они привели к слиянию преимущественно британского неоидеализма с немецким биологизмом. Этот процесс стимулировал Хьюстон Чемберлен – британец, ставший подданным кайзера Вильгельма II, – который выступал в роли посредника[534].

Таким образом, нацисты не были первыми, кто успешно перенес в Европу важнейшие аспекты колониальной динамики, уничтожив границу, защищавшую метрополии от той модели отношений, которую она установила в колониальном мире[535].

Ранее внутренняя дискриминация, разделяющая колонии и метрополию, внимательно и постоянно подкреплялась/наблюдалась на протяжении многих этапов колониальной истории, а юридический статус человека или допустимость определенных действий в решающей степени зависели от местонахождения человека и от того, были ли эти действия совершены в границах метрополии. Случай 1787 года с беглым рабом, который добрался до Британии, прежде чем его поймал хозяин, и был освобожден после того, как судья не смог обнаружить в Англии ни одного закона или обычая, который санкционировал бы практику рабства, олицетворяет эту дифференцирующую тенденцию[536]. Однако в XIX веке эта граница стала размытой, особенно в британской колониальной практике и британских научных кругах. (В более практическом плане Закон о преступных кастах Британской Индии 1871 года и Закон о преступных кастах 1911 года, в которых целые группы были обозначены как «преступные племена», можно рассматривать как предшественников явной и легальной криминализации целых социальных групп по причине их социальной идентичности, что предвосхищает преследовательскую практику большевистского и нацистского режимов.)[537]

Это не значит, что геноцид был неизбежен, что колониальные геноциды были результатом предопределенного процесса. Колониальные политики и колониальные агенты на местах были полноправными действующими лицами и активно формировали эти события. Однако доступный и мобилизуемый архивный фон поселенцев облегчал их действия и делал колониальные геноциды мыслимыми и возможными. Хотя эту последовательность не стоит понимать как цепную реакцию, в которой каждая ступенька обязательно ведет к следующей, это были отрезки, в которых каждый инцидент был бы невозможен без предыдущего. В конце концов, проект трансплантации европейских поселенцев за пределы Европы привел к практике, которая фактически была перенесена даже в самое сердце Европы[538]. С катастрофой цикл прошел полный круг; первоначальное пророчество Бартоломе де Лас Касаса о бесчеловечности колониализма исполнилось.

Расизм, антисемитизм и колониальное воображение питаются единой культурной историей и общим набором тропов как на уровне колониальной идеологии и культурного производства, так и на уровне колониальной практики. Исследование параллельного развития (и наличия в настоящее время) антисемитского архива и архива поселенческого/колониального архива необходимо для того, чтобы понять смежность этих двух практик[539]. Отсутствие возможности колониального выхода в Германии после Второй мировой войны, возможно, способствовало фатальному и окончательному краху этих двух практик[540]. После травмы 1870–1871 годов Франция была способна эффективно проецировать колониальные фантазии о Великой Франции за пределами страны и восстанавливать огромную колониальную империю. Сам Бисмарк, например, предвидел, что Тунис получит Франция, а не Италия[541]. Если на рубеже веков эпицентром западноевропейского антисемитизма была Франция, то после Первой мировой войны он решительно переместился в Германию. Колониальный фактор в этих траекториях был драматически упущен[542].

Напротив, после поражения Германии было отказано в возможности реализации колониального сценария. Это было воспринято и понято как особенно жестокий и необоснованный разрыв, в частности потому, что одной из характерных черт колониального сознания Германии было то, что ее репутация как колониальной державы была исключительно положительной. Хотя ее колониальная традиция была сравнительно ограниченной, она была чрезвычайно диверсифицирована и содержала широкий спектр колониальных практик и взаимодействий. Колониальный опыт страны включал в себя «неофеодальные» отношения на Самоа и в Тихом океане, «протосоциал-демократические» отношения в Танганьике, более традиционные системы принудительного труда в Новой Гвинее и откровенный геноцид в Юго-Западной Африке (которая сама, что весьма существенно, была местом реализации поселенческого проекта)[543]. Динамичная колониальная традиция и ее воплощение в воображении были резко и травматично уничтожены в Версале; Бельгия обладала колоссальной империей, даже у Дании была Гренландия. На вершине, казалось бы, непреодолимого колониального восхождения Европы Германия стала единственным западноевропейским политическим образованием, неспособным на деле реализовать специфический набор колонизаторских фантазий.

Лишенная обещаний современности, связанных с возможностью реализовывать колониальные фантазии (которые, в свою очередь, требуют фактического осуществления колониальных предприятий), части колониального воображения Германии склонились к более милленаристским и премодернистским версиям этоса. Гитлер недвусмысленно отмечал, что:

…нельзя больше терпеть, чтобы британская нация, состоящая из 44 миллионов душ, оставалась владельцем 15,5 миллиона квадратных миль земной поверхности. Они претендуют на то, что получили ее от Бога и не готовы отдать ее. Точно так же французская нация с 37 миллионами душ должна владеть более чем 3,5 миллионами квадратных миль, а немецкая нация с 80 миллионами душ – только 230 000 квадратных миль[544].

Это перспектива, которая в корне разрушала традиционное различие между колониальными и европейскими владениями. В специфической эволюции колониального воображения рыцари-тамплиеры заменили колониальные торговые компании, восточное жизненное пространство на Украине – тропические пейзажи и аристократическую отстраненность колониальных чиновников: расширение немецкой сферы влияния на восток окончательно вытеснило мечты о немецкой Mittelafrika[545]. В то время как Муссолини позволялось играть с «мечом ислама», Гитлер проецировал свои колониальные фантазии на колонию-поселение, которая должна была появиться после уничтожения евреев и всесторонней перестройки экономики населения в рамках переосмысленного «колониального» сценария[546].

Итальянские фашисты первыми применили химическое оружие массового поражения против мирного населения в Абиссинии, но окончательно не разрушили различие между колонией и метрополией. Как утверждает Свен Линдквист в книге «История бомбардировок» (Sven Lindqvist in History of Bombing), именно немецкие фашисты впервые в Европе совершили действия, характерные для колониальных установок, и в решающей степени проигнорировали эту границу (Рафаэль Лемкин также постоянно отмечает это в своих работах)[547].

Движение, с которым типично колониальные формы проникают в европейское пространство, касается ряда элементов «тотальной войны», которые долгое время применялись к колониальным субъектам, прежде чем наводнили европейское пространство: это и концентрационный лагерь, и пулемет (вовремя разработанный для участия в заключительных стадиях индийских войн и затем использованный против бастующих рабочих в США), и отпечатки пальцев, как показал Карло Гинзбург, изначально задуманные в Бенгалии и в итоге внедренные в пространстве метрополии со стратегической целью различения «трудолюбивых» и «опасных» классов[548].

Ленинское представление о том, что именно империализм и Первая мировая война окончательно переместили барьеры между (европейским) национальным вопросом и (колониальной) антиимпериалистической борьбой, может предстать в новом свете