Империя, колония, геноцид. Завоевания, оккупация и сопротивление покоренных в мировой истории - Коллектив авторов -- История

объяснения неудач поселенцев[519]. После успешного освобождения Алжира касбы[520], которые так или иначе занимали особое место в ориенталистских конструкциях арабского «другого», также стали особенно болезненным местом воображения поселенцев, включая израильское, которое, естественно, инкорпорировало часть этого воображения через иммиграцию/поселение еврейских пьенуаров[521]. Эта повествовательная структура, которую де Голль назвал «Алжир папы» (Алжир ностальгии), также является частью архива поселенцев и олицетворяется рефреном Эдит Пиаф, который репатриированные пьенуары пели, покидая свою «потерянную страну»: «Je ne regrette rien» («Я ни о чем не жалею»)[522].

Действительно, возможно, в результате недавнего упадка европоцентричных историографий, сравнительный анализ процессов европейской экспансии (и ее взаимодействия с архивом поселенцев) является удивительно запущенной областью научных исследований. Тем не менее не стоит перебарщивать с архивом поселенцев: не на всех «фронтирах» европейской экспансии происходили мобилизация поселенческого воображения и становление поселенческой практики. Пример аргентинской пшеничной экспансии в конце XIX века, фронтиры без поселенцев, заполненные временными мигрантами – голондринами[523] (ласточками), южноевропейскими крестьянами, которые пересекали Атлантику в межсезонье и могли заработать на обратный проезд за две недели, – является примером того, насколько разнообразными могут быть процессы пограничной экс-напряженности, и напоминанием о том, что «освоение новой территории» не обязательно сопровождается мобилизацией поселенческой идеологии[524].

То, что принято называть «деколонизацией», – события, оставившие след в архиве поселенцев, и идеологические практики, которые его мобилизовали, но не вычеркнули из воображения Запада, – демонстрирует его неадекватность по отношению к удивительной способности этого архива к существованию. Анализ отношения «коренной житель/поселенец» и его архива особенно важен, поскольку это отношение часто служило способом проверки совести Запада[525]. В этом контексте следует также рассмотреть романтическое представление о позитивном коренном «другом», постоянно присутствующее в европейском воображении и постоянно переформулируемое с течением времени. Мифология «благородного дикаря» и ее более локализованные версии – например, «арийские маори» – все это конструкции, ставшие неотъемлемой частью архива поселенцев и способствовавшие формированию его образа. Отношение «поселенец/коренное население» функционирует, можно сказать, как «часть для целого»: метафора и символ, которые Европа использует, чтобы думать о себе, особенно о своих пороках и достоинствах (например, путешествия Алексиса де Токвиля по Америке и понятие «фронтир» Фредерика Джексона Тернера и его влияние на историографию США и других стран)[526].

От колониальных геноцидов – к геноцидному колониализму

Исследовательское изучение архива поселенцев важно еще и потому, что его операционные регистры и эволюция удивительно похожи на другой архив европейского воображения, связанный с различиями: антисемитский. Эти две практики и соответствующие им архивы развивались бок о бок, иногда подпитывая друг друга, всегда переплетаясь, а в конкретном узле уничтожения европейского еврейства, недолго думая, стали единым целым. Возможно, не случайно, что оба архива особенно активно развивались после 1492 года; однако, возможно, из-за интеллектуальной традиции, которая настаивала на националистических и социальных истоках европейских фашизмов и игнорировала их колониальный интерфейс, взаимодействие между этими двумя практиками было в значительной степени проигнорировано[527].

И все же антильский поэт Эме Сезер уже в 1955 году прекрасно распознал этот перебор и настаивал на необходимости рассматривать фашизм как колониальную форму, охватившую Европу в тот момент, когда внешняя экспансия имперского колониализма достигла своего последнего предела: «То, чего не могут простить Гитлеру христианские буржуа XX века, – это не преступление само по себе, не преступление против человечества, не унижение человечества как такового, а преступление против белого человека…; это преступление в том, что он применил к Европе колониальные действия, которые до сих пор несли арабы, кули Индии и негры Африки»[528]. В такой перспективе геноцид и колониализм представляются взаимопроникающими и, очевидно, более близкими, чем принято считать[529]. Научные исследования, настаивающие на уникальности катастрофы, должны быть объединены с изучением генеалогии этого совпадения. Хотя в контексте изучения Холокоста это направление редко проводилось, сам факт того, что Израиль также является колониальным обществом, претендующим на особую связь с историей катастрофы, добавляет еще один усложняющий элемент в этот интерпретационный контекст и еще больше сдерживает такое направление исследований[530].

В то время как связь между Руссо и Гегелем как идеологическими предвестниками тоталитаризма и геноцидных импульсов XX века является предметом постоянного академического внимания, англоязычная линия, предвосхищающая те же самые явления, изучена гораздо меньше[531]. И все же существует прямая связь и взаимообогащение между английским неоидеализмом и немецким биологизмом во второй половине XIX века. Полезно привести цитату из работы Марка Ферро, посвященную этой траектории:

Империя – естественно, Британская империя – рассматривалась, таким образом, как высшая ступень социальной организации [оксфордскими неоидеалистами]. Спенсер Уилкинсон был одним из главных пропагандистов этого понятия империи. Его высказывания оказали влияние на таких людей, как Альфред Милнер, Тойнби и Холдейн в Англии и учеников историка Ранке в Германии. Как само собой разумеющееся, британские историки рассматривали Британскую империю как историческое свершение. Интересно, что против марксистов, и особенно против немецкого Франца Меринга, они выдвинули параллельную и отличную от них модель исторического развития. Если марксисты в своем анализе исторического развития определяли стадии рабства, феодализма и капитализма как предвестники социализма, то английские империалисты – в частности, Дж. Р. Сили, но прежде всего Дж. А. Крэмб в книге «Происхождение и судьба имперской Великобритании» – подчеркивали другие стадии исторического развития: город-государство, феодальное государство, сословное государство, национально-демократическое государство. Таким образом, британское государство стало венцом истории, соответствующей идеалам свободы и терпимости, зародившимся в эпоху Реформации[532].

Важно, что это не было прусское государство, которое в гегелевской традиции характеризуется через «Разум» в диалектике, которая в значительной степени, но не полностью игнорирует колониальные вопросы[533]. Это «Империя» лорда Милнера; в этих работах Британская империя возвышается исключительно благодаря своей способности осуществлять колониальное господство и как прямая функция ее непревзойденной способности трансплантировать «энергичные» (белые) поселенческие («свободные») «демократии» в колониальные условия, способности, которой явно и болезненно не хватало почти всем другим колониальным державам.

Как отмечает Ферро, эта культурная традиция подчеркивает взаимодействие геноцида и колониализма во второй половине XIX века и обращает внимание на то, как импульсы геноцида в итоге были транслированы в пределы европейской метрополии:

[к] этому [неоидеалистическому] направлению взглядов добавилось ви́дение человека, которое склонялось к прославлению подвигов, действия, как это можно найти в «Жизненной философии» (Lebensphilosophie), восхваляемой Уильямом Дильтеем, Освальдом Шпенглером и Максом Шелером. Все трое были империалистами и, как и Ницше, одобряли идею формы социального дарвинизма, направленного против внешнего мира. Вслед за этим биологическим направлением последовали ученые, социологи, евгенисты, которые вернулись к идеям