Клуб гениальных психопатов. Странности и причуды великих и знаменитых - Марк Ильич Котлярский

Уилла Тернера. Красавец со шпагой, бесстрашный спаситель мира, возлюбленный эльфийки и Кэтрин Перри. А теперь – барабанная дробь! – этот герой фэнтези-эпопеи… панически боится свиней. Не метафорически, не образно, а буквально: поросят, милых, хрюкающих, розовых толстых поросят. И в одном из интервью Орландо признался, что покинул съемочную площадку, просто увидев свинью. Возможно, в детстве его атаковал один особенно агрессивный кабанчик или, быть может, где-то в подсознании свинья – это нечто иррациональное, грязное, символ поглощения и хаоса. Как ни странно, свиньи – частый объект фобий. Их не контролируешь. Они непредсказуемы. Они могут съесть человека. Немного как слава. Немного как эмоциональная близость.

Впрочем, с эмоциональной близостью не сложилось не только у Блума. Камерон Диаз, та самая сияющая, заряженная солнечным светом комедийная фея 2000-х, призналась: не выносит рукопожатий. Она – не просто аккуратная, она пытается обходить прикосновения десятой дорогой. Камерон страдает от мизофобии – страха бактерий, заражения, микробов. Она, по ее словам, регулярно моет дверные ручки и в общем-то предпочла бы, чтобы все дружно носили перчатки с рождения. Ее фобия – как тревожная граница: тело становится территорией, которую лучше не нарушать. С рукопожатиями ведь так – ты протягиваешь ладонь, показываешь уязвимую часть. Но не знаешь, что именно трогал этой самой рукой человек до того, как прикоснуться к тебе? Для санации кистей рук после незапланированного рукопожатия Камерон носит с собой 4–5 пачек влажных салфеток. Когда-то повышенная брезгливость чуть было не сыграла роковую роль при знакомстве со знаменитыми партнершами на съемках «Убить Билла». Однако к странности актрисы привыкли и перестали обращать внимание.

Голливудские звезды страдают от множества страхов, и некоторые из них очень странные. Известный актер Билли Боб Торнтон боится летать. Кроме того, у него есть странные фобии – пресмыкающиеся и антиквариат. Причем боязнь антикварной мебели настолько сильна, что актер не может ни дышать, ни есть.

А вот актриса Скарлетт Йоханссон, невероятное сочетание гламура и интеллектуального феминизма, призналась в одном интервью, что боится птиц. Особенно – крыльев. Особенно – если неожиданно крыло взмахивает возле ее лица. Нет, это не орнитофобия как клинический диагноз, но реакция – вполне физиологичная: замирание, учащенное сердцебиение, потоотделение, дезориентация. Птицы – символ свободы, но и хаоса. Они поднимаются – а ты остаешься. Психоаналитик, возможно, скажет: Скарлетт страдает от комплекса «земной женщины», которая не может взлететь. Мы так не скажем – не потому что не можем, а потому что сами иногда вздрагиваем от голубя в переходе.

Перенесемся к еще одному голливудскому чуду – Джонни Деппу. За внешностью романтического декадента скрывается человек, который боится клоунов и… привидений. Как сам признавался в интервью, «привидения существуют». Иногда, по его словам, он чувствует «присутствие», а к клоунам питает «стабильное отвращение». Эта фобия развилась у него после съемок в картинах «Сонная лощина» и «Девятые врата». И это, признаться, один из самых распространенных страхов в англосаксонской культуре. За гримом, за сияющей кровавой улыбкой всегда скрывается нечто иное. Так работает психика: маски страшнее лиц. Клоуны пугают – как и жизнь, которая неожиданно смеется, когда надо бы плакать. Джонни, между прочим, лечит страх не у психотерапевта, а вживаясь в демонов сам. Он становится персонажами, которые пугают. Очень юнгианский подход, кстати.

Или, скажем, Альфред Хичкок. Великий мастер саспенса. Знает, как заставить наше сердце сладко замирать в предвкушении ужаса. Но сам – с детства боялся яиц. Настолько, что однажды признался: «Меня пугают яйца, даже больше чем пугают – они меня отвращают. Это круглая белая штука без дырок … а когда разбиваешь, там внутри желтая, тоже круглая и без дырок … Брр! Разве вы когда-нибудь видели что-то более отвратительное, чем желток, который лопается и выливается? Кровь – веселая, красная. А желток – желтый, отвратительный. Я его никогда не пробовал». Согласитесь, после этого его фильмы смотрятся иначе.

Нам кажется, что о том, как могут трансформироваться детские страхи в будущем и как с ними бороться, лучше всего сказано в блестящих поэтических строчках Николая Гумилева, в его стихотворении «Индюк».

Стивен Кинг на кушетке у психолога. «Я пишу, чтобы перестать бояться самому»

Мы сочиняем ужасы, чтобы помочь себе справиться с реальностью

Стивен Кинг

Стивен Кинг – фигура одновременно литературная и клинически интересная, словно гипотетический пациент, у которого страх стал не симптомом, а кистью для письма. Он пишет так, будто все неуправляемое внутри него – беспокойства, фобии, обсессии – договорились действовать сообща, чтобы создать литературный феномен.

В одном из интервью Кинг допустил: «Я пишу лишь о том, что меня пугает. Например, я никогда не писал про змей – мне плевать на них. Я люблю писать про крыс – эти серые ублюдки пугают меня куда сильнее». Таким образом, писательство превращается для него в форму самотерапии, фиксации и выгрузки внутреннего конфликта – эквивалент эмоциональной декомпрессии, которая в норме могла бы быть отработана в кабинете психоаналитика.

Особенно замечательно, как Кинг работает со страхом смерти – не отрицает ее, не романтизирует, а структурирует, превращая в сюжетную ось. Он писал: «Смерть – часть жизни. Если уж быть цельной личностью, следует настроиться на это раз и навсегда. И если понять факт собственной смерти трудно, то принять его по крайней мере возможно». Больше смерти он боится перестать писать: «Начав работу над проектом, я не останавливаюсь и не сбавляю темп, если только это не является абсолютно необходимым. Если я не пишу каждый день, персонажи начинают застревать в моем воображении… Я начинаю терять контроль над сюжетом и темпом истории». Кинг описывает этот момент как «поцелуй смерти». В этой исповеди проскальзывает не просто страх исчезновения, но страх потерять внутренний генератор сюжета, и это страшнее, чем потерять жизнь. Типичная картина высокого тревожного невроза, базирующегося на экзистенциальной незащищенности и переработанного в продуктивную обсессию.

Алкоголизм, от которого он избавился только к концу 80-х, – компенсаторный механизм, с которым Стивен долго боролся как с двойником. «Когда я завязал с алкоголем, мое первое ощущение было: “Я спас свою жизнь, но за это придется заплатить, потому что больше не будет ничего, что меня подбадривало”. Но в конце концов письмо вернулось, и я понял, что само письмо – уже достаточно», – эта цитата напоминает манифест человека, одновременно страдающего от контрпереноса собственного подсознания и обожающего его. Интересно, что в «Сиянии» главный герой – писатель и алкоголик – становится не антагонистом, а симбиотической версией самого автора,