Скорачи - Владарг Дельсат

блюдо, сразу же принявшись пробовать. Во-первых, оно сладкое, во-вторых, похоже на манную кашу. Манная каша с орехами и сухофруктами. Что-то это мне напоминает, заставив задуматься.

— Ой, вкусно как! — восклицает Варенька, и тут я вспоминаю.

— Это гурьевская каша, — улыбаюсь я. — Настоящая, а не фронтовой вариант.

Я осекаюсь, пытаясь вспомнить, но, по-моему, мы ее попробовать не успели. Это я знаю, что манка и сгущенка — вариант фронтовой, любимой-то откуда знать? Но одно понятно: это расстарались для нас, чтобы порадовать и заставить улыбаться. Поэтому я и улыбаюсь, а сегодня мы будем играть и дурачиться! И завтра будем! Потому что так правильно.

Глава девятнадцатая

Варя

На самом деле Сережа меня просто напугал, конечно. Никакой хронической усталости у нас нет, хотя в одном он прав — нужно отдохнуть. Тела у нас детские, мозги, в общем-то, тоже, знания и опыт недетские, но сути это не меняет. Химия, творящаяся в организме, от тела зависит, а не от опыта, так что…

Зимы, как ни странно, хочется. Поэтому нас усаживают в карету и везут прямо с утра по секторам. Сектор весны, сектор зимы… Ворота на дороге раскрываются, и хоп — промозглый дождь, а потом, за следующими, снег лежит. Я и не понимала, оказывается, как по снегу-то соскучилась! Две недели отдыха от всего… Я пытаюсь забыть о том, что я взрослая докторша, и вообще…

— Ви-и-и! — визжу я, когда Сережа меня спихивает на санках с горы.

Правда, и тут мне нужно, чтобы он был рядом, просто очень нужно, иначе просто плакается, а зачем нужно, чтобы я плакала? Поэтому в санках мы вдвоем. Вдвоем же дурачимся в снегу, вдвоем делаем снеговика. Отвлекшись от всего вокруг, играем и дурачимся, отчего постепенно отпускает накопленная усталость. Мысли, правда, нет-нет, но возвращаются к пройденному.

Неужели все девочки, попадающие в этот мир, проходят через ту страшную войну? Но они же из разных времен и миров попадают, как тогда? От чего это зависит и кто за это в ответе? Это нужно будет обязательно выяснить, потому что если бы не было так страшно, то не случилось бы и проблем с сердцем. Кстати, о проблемах с сердцем: залповая экстрасистолия — не такоцубо, сама по себе не возникает. Мотив нужен, а вот мотива как раз и нет. Это значит что? Значит, чего-то мы не знаем…

— Опять задумалась, милая? — звучит над ухом голос Сереженьки. — Что тебе покоя не дает?

— Мир войны, родной, — честно отвечаю ему. — Кто решает, каким он должен быть? Почему он нацелен на ломку девочки?

— У дураков мысли сходятся, — хмыкает он, прижимая меня к себе. — Пойдем маму спросим.

— Пойдем, — соглашаюсь я, хотя в том, что мама знает, сильно сомневаюсь.

Любаву, кстати, из ее школы тоже с нами отпустили. Ее учитель сказал, что нет ничего важнее семьи, и отпустил. Причем для сестренки это норма! Действительно, получается, сказка какая-то… Хотя и в наше время такое могло быть, наверное. Мне-то откуда знать…

— Мама, мамочка! — прыгаю я на нашу маму. — Скажи, а вот эти миры, через которые мы детьми сюда попадаем, кто решает, какие они? Почему меня старались сломать, да, наверное, не только меня…

— Понимаешь, доченька, — она обнимает нас с Сережей, а меня еще и на колени к себе сажает.

Ощущения от этого ни с чем не сравнимые. Маму мы находим, сидящую в больших санях. Она о чем-то задумалась, но я ее отвлекаю от дум своим вопросом. Сейчас она грустно улыбается, прижимая меня к себе. Любава подходит поближе, чтобы тоже принять участие в обнимашках.

— Понимаешь, доченька, — повторяет наша мамочка. — Мир Руси изолирован, но всегда есть те, кто желает наложить лапу на самое большое наше богатство — души. У Руси есть враги вовне, вот они и изменили переходные миры так, чтобы было больно и страшно. Ну и чтобы девочки потом были согласны на что угодно.

Я радуюсь тому, что мои волосы не могут встать дыбом. Мама рассказывает о чудовищном замысле по передаче девочек в миры других сказок, чуждых нам, о том, как царевна Милалика до всего докопалась и прекратила это. Слышать это страшно, но радует одно — переходные миры теперь будут добрыми, они будут готовить девочек и мальчиков к сказке, а не…

— Кощей как-то с Милаликой познакомился, — Любава хихикает. — Точнее, с ее женихом, и тот его впечатлил сильно. Потому нечисть наша внешние миры разобрала, и теперь ничего подобного вашему ужасу не будет.

Это меня успокаивает, ибо попадаем мы в переходный мир, пусть и описанный кем-то, детьми, воспринимаем все как дети… Не будь у меня Сережи, я бы в лучшем случае погибла бы, а в худшем — лучше вообще не думать. Меня спас мой любимый, потому что никакой описанный мир на «летучего мыша» рассчитан не был. Особенно, если учитывать, что сделан он был для того, чтобы меня сломать. Значит, больше такого не будет.

— А как Кощея жених-то впечатлил? — интересуется Сережа.

— Ну есть такая поговорка: «Смерть Кощеева в яйце», — хихикает Любава, после чего Сережа хохочет.

Понятно все, на самом деле, как бессмертного впечатлил жених царевны. Есть над чем посмеяться, да. Хорошо, что после этого яркий представитель нечисти не обиделся, а помог. Логика у легендарных, конечно, нелинейная, нам и не понять. Значит, можно успокоиться, потому что все придумавшую Марью уже и казнят. На самом деле, тот факт, что Марья предала, для меня сюрпризом не стал. Было в ней что-то страшное, а Сережа — тот изначально не доверял, недаром же хотел гранатой проверить, кстати!

— Сережа, у нас же гранаты остались! — припоминаю я. — Надо их спрятать, а то кто-то из челяди дернет за колечко, и…

— И будет фарш третьего сорта, — кивает мне жених.

— А что такое фарш третьего сорта? — интересуется Любава.

— Это когда собачатина вместе с будкой, — с улыбкой объясняет Сережа.

Любава сначала ужасается, а потом смеется.

— Мама же говорит, что не будет, потому что челядь никогда к колдовским вещам не прикоснется: им жизнь нравится.