Великое молчание: наука и философия парадокса Ферми - Милан М. Чиркович

наши потомки смогут правильно оценить, действительно ли верное решение (или решения) проблемы является неисключительным. Каким бы ни был ответ, это случайный факт (астробиологической) истории Млечного Пути. Следовательно, неисключительность не стоит в одном ряду с метафизическими (такими как реализм) или эпистемологическими (такими как методологический натурализм) допущениями; она также не зависит от пространственно-временных рамок, в которых мы выбираем работать (таких как градуализм). Как и в случае с коперниканством, мы можем обоснованно надеяться установить истинностное значение неисключительности путем будущих исследований — и объяснить, почему она принимает то или иное истинностное значение. Однако, поскольку эта перспектива не является близкой и, возможно, относится к весьма отдаленному будущему, я считаю оправданным рассматривать ее здесь в качестве философского допущения.55

Неисключительность против жесткости

В связи с принципом неисключительности необходимо сделать еще одно, последнее замечание.

Наиболее общая идея, высказываемая различными авторами под разными названиями, заключается в том, что мы должны стремиться к общему (или «жесткому») объяснению. Но история науки учит нас, что иногда это невозможно. Например, температура поверхности планет и других тел в Солнечной системе в целом объясняется их расстоянием от Солнца и их альбедо. При фиксированном значении альбедо объекты, расположенные ближе к Солнцу, теплее тех, что находятся дальше; при фиксированном расстоянии теплее те, у которых альбедо ниже. Это кажется вполне изящной объяснительной схемой, имеющей широкую эмпирическую поддержку. Однако температуру на поверхности Венеры невозможно объяснить подобным образом — она попросту слишком горячая, учитывая ее расстояние от Солнца и ее (очень высокое!) альбедо. Причина столь высокой температуры ее поверхности оставалась загадкой до тех пор, пока Карл Саган и другие исследователи не поняли, что именно особая, экстремальная форма парникового эффекта постоянно поддерживает столь высокую температуру на Венере.56 В этом, признаться, схематичном примере, хотя с философской точки зрения мы предпочли бы, чтобы температура всех планет неисключительным образом объяснялась гипотезой зависимости от расстояния и альбедо, сама природа преподнесла нам исключение, когда начальные условия (или условия в достаточно далеком, ненаблюдаемом прошлом) привели к тому, что более адекватной оказалась иная объяснительная гипотеза.

Мы можем представить себе аналогичную ситуацию и с парадоксом Ферми. Например, у нас мог бы быть сценарий, при котором 95 процентов софонтов в Галактике уничтожают себя после изобретения ядерного оружия, а оставшиеся 5 процентов мигрируют на окраину Галактики, где вероятность их обнаружения и контакта крайне мала.57 Это нарушило бы принцип неисключительности — но это всё же остается жизнеспособным решением. Вопреки наивным ожиданиям, принцип неисключительности не может гарантировать простого и однозначного решения столь сложной проблемы, как парадокс Ферми; однако то, что он может сделать, — это дать нам сравнительную оценку решений на каждом конкретном этапе развития нашего знания.

Нам необходимо противостоять искушению — часто возникающему в философских дискуссиях — думать, будто наши принципы действительно что-то делают в самом мире. Нет, они лишь помогают нам систематизировать наши знания о мире и управлять ими. Это явно относится и к неисключительности: хотя она и не может гарантировать единственного, всеобъемлющего решения, она способна, по крайней мере, удерживать количество различных жизнеспособных объяснительных гипотез на низком уровне. Два различных механизма, объясняющих парадокс Ферми, — это несколько хуже, чем один-единственный объяснительный механизм; но они всё же значительно лучше, чем сотня различных объяснительных механизмов. Это интуитивно очевидное положение дел обретает строгую форму благодаря принципу неисключительности.

3.7. Тезис о непрерывности

Один из центральных вопросов астробиологии заключается в том, в какой степени мы можем говорить об абиогенезе (и, как следствие, о ноогенезе) в натуралистических терминах. Этот вопрос был глубоко исследован израильским философом науки Ирис Фрай, которая показала, что необходимым элементом любого научного объяснения абиогенеза является так называемый тезис о непрерывности: «предположение о том, что между неорганической материей и живыми системами нет непреодолимой пропасти и что при подходящих физических условиях возникновение жизни весьма вероятно».58 Приверженность тезису о непрерывности, как убедительно доказывает Фрай, является необходимым условием для научного изучения происхождения жизни; и наоборот, представление о том, что абиогенез — это «счастливая случайность» или «почти чудо», по сути своей является креационистским, то есть ненаучным.

Предлагаемая в этой книге таксономия решений парадокса Ферми опирается на этот анализ тезиса о непрерывности и, в частности, на его распространение на ноогенез.59 Тезис о непрерывности поддерживали многие выдающиеся ученые и философы на протяжении всей истории, но никто не сделал больше для его популяризации в самых разных контекстах, чем великий английский ученый-энциклопедист Джон Б. С. Холдейн (1892–1964). Как в своих научных трудах по биологии, математике, астрономии и другим дисциплинам, так и в своих философских эссе60 он настаивал на непрерывности между физической (в частности, космологической), химической, биологической и даже культурной эволюцией. Холдейн был соавтором знаменитой теории абиогенеза Опарина — Холдейна, которая подчеркивала закономерный характер этого процесса. Это полностью соответствовало его философским и методологическим принципам, что позволило ему заложить основы и того, что сегодня часто называют исследованиями будущего.

Тезис о непрерывности — как и любые его расширения — не имеет ничего общего с такими метафизическими понятиями, как необходимость. Он не утверждает, что возникновение жизни или разума необходимо в любом разумном толковании этого слова. Он также не заявляет, что мы можем вывести характеристики зарождающейся жизни, разума или технологических цивилизаций из формы законов физики (даже если бы они были известны в полной мере). Здесь нужно действовать крайне осмотрительно. Как заметил полвека назад великий Ричард Фейнман:61

Следующая великая эра пробуждения человеческого разума вполне может дать метод понимания качественного содержания уравнений. Сегодня мы этого не можем. Сегодня мы не можем увидеть, что уравнения течения воды содержат такие вещи, как спиральная турбулентность, которую можно наблюдать между вращающимися цилиндрами. Сегодня мы не можем увидеть, содержит ли уравнение Шрёдингера лягушек, композиторов или мораль — или не содержит. Мы не можем сказать, нужно ли для этого что-то сверх того, например Бог, или нет. И поэтому мы все можем иметь на этот счет самые твердые мнения.

Это следует сразу же за абзацем, в котором великий учитель подчеркивает, что как отсутствие обнаруженной жизни на других планетах Солнечной системы, так и колоссальное разнообразие земной биосферы являются следствиями одного и того же набора физических законов. Таким образом, хотя натуралистическое мировоззрение и подразумевает, что жизнь и такие наблюдатели, как мы сами, совместимы с законами физики (не вдаваясь в вопрос о том, до какой именно степени мы их понимаем),