Воспоминания - Дмитрий Николаевич Овсянико-Куликовский

Все равно! — думал я: космос бесконечен и вечен, эволюция организмов и психики образует его интегральную часть, пожалуй, его венец, следовательно, атрибут вечности и бесконечности должен быть приписан и эволюции. То, чем характеризуется целое, не может стать чуждо его части. Правда, растения, животные, человек рождаются, растут, живут, умирают; правда, органическая и психическая жизнь на земле, эволюция видов, социальная жизнь с ее культурой и прогрессом когда-то впервые возникли и когда-нибудь исчезнут на нашей планете. Но из этого не следует, что эволюция организмов и психики ограничена пределами земного пространства и земного времени. Ибо космическому пространству и космическому времени нет пределов, и число миров, подобных нашей земле, бесконечно. Следовательно, эволюция бесконечна. И если вдуматься глубже, она представляется не только бесконечной, но и безначальной, ибо мир организмов и психики есть результат метаморфозы материи и силы, предопределившей продукт их эволюции. Идея эволюции должна быть распространена на мир материи и силы, на весь космос. Жизнь обнаружилась в известный момент, но ее, так сказать, принцип, ее возможность, ее необходимость, ее тайна имманентно даны в законах материи и силы, в тайне явлений мировой механики, в тайне эволюции процессов физико-химических. Эволюция существа, как и эволюция вещества, таким образом, безначальна и бесконечна, и ее идея столь же чарующе-мистична, как чарующе-мистичен космос, беспредельный и вечный.

И в этом порядке я усматривал вечную основу, на которой зиждутся устои и научного, и философского, и религиозного, и даже художественного и морального сознания и творчества.

В статейках, печатавшихся в «Одесских новостях» (Черепенникова), маленькой и малораспространенной газетке, я пытался дать посильное выражение этим идеям, — и всегда это выходило в каком-то наивно-приподнятом тоне (в приват-доценте еще сидел студент).

Но, по внушению некоторого инстинкта (должно быть, инстинкта экономии научной мысли), я не вводил их в свою ученую работу и излагал свои посильные исследования, например, о культе Огня в эпоху Вед или о «Быке» в религиозных представлениях Древнего Востока так, что ^читатель никак не мог бы заподозрить автора в склонности к философской (с точки зрения идеи Бесконечного) постановке вопросов мифологического и религиозного развития.

Одновременно с этими философскими (точнее, космологическими) интересами обнаружились, в не меньшей мере, интересы психологические.

Прежде всего я обратился к новой французской школе с Рибо во главе. Его книги (о психологической наследственности, о болезнях памяти, болезнях воли и др.), статьи его журнала «Revue Philosophique», а равно книги и статьи разных ученых, трактовавшие о внушении, о гипнозе, о психологии истеричных и т. д., составляли в те годы (да и потом) мое излюбленное чтение. На этом материале изощрялся мой прирожденный психологизм, и многие мысли и выводы, какие я встречал в этих книгах и статьях, казались мне как бы «моими», в скрытом виде сохранившимися у меня в подсознательной сфере и теперь, под импульсом прочитанного, перешедшими в область сознания.

Психология мысли, чувства, воли, личности («я») явилась для меня излюбленным предметом затяжных размышлений.

Впоследствии, когда эти размышления стали интенсивнее и планомернее, психология, не переставая быть предметом изучения, превратилась у меня в орудие познания, в метод исследования, которым я и пользовался (с 90-х годов) при изучении явлений языка (синтаксиса), мифологии, религии, творчества писателей (Тургенев, Толстой, Гейне, потом Гоголь, Пушкин) и, наконец, в затянувшейся на многие годы работе по истории русской интеллигенции.

V. Памяти почивших

1. Михаил Петрович Драгоманов

В 1872 или 1873 году (мне было 19–20 лет) я прочитал в «Вестнике Европы» большую статью, под заглавием «Восточная политика Германии и обрусение»39. Подпись автора «М. Т-ов» ничего мне не говорила. Но статья сказала мне много, несмотря на то что в то время я совсем не был подготовлен к пониманию тех вопросов, о которых трактовала статья. Но у меня уже возникал тогда смутный, как бы инстинктивный интерес к проблеме национального развития. Как раз в это время я перечитывал Шевченка и понемногу втягивался в атмосферу симпатий «ко всему малорусскому». Это помогло мне угадать в авторе статьи «М. Т-ове» украйнофила. Статья указывала на опасность, грозящую России и всему славянству со стороны Германии, разоблачала немецкие «культуртрегерские» замыслы, Drang nach Osten[24], и проводила ту мысль, что «восточной политике Германии» должна быть противопоставлена во внутренней политике России не система обрусения, а система благожелательного отношения к национально-культурным стремлениям всех народностей, населяющих Россию, и прежде всего — тех, которые граничат с Германией и Австро-Венгрией. Статья производила впечатление очень серьезного научно-публицистического трактата, написанного знатоком дела.

Два года спустя, уже в Одессе, мне стало известно, что автора статьи зовут Михаил Петрович Драгоманов, что он — доцент Киевского университета по кафедре общей истории и в то же время видный деятель «украйнофильства», один из лидеров Киевской Громады.

В 1875–1876 годах имя Драгоманова в украйнофильских кругах стало чрезвычайно популярно, наряду с именем Владимира Бонифатиевича Антоновича. А когда, в 1876 году, Драгоманов, по высочайшему повелению, был лишен кафедры («по 3-му пункту») и эмигрировал, он сделался кумиром левой украинской молодежи. От него ждали «нового слова» и не сомневались, что он, так или иначе, оживит и двинет вперед дело возрождения украинской национальности — в связи с общим, всероссийским освободительным движением.

Следя за его литературной деятельностью (статьи в «Вестнике Европы», статьи на украинском языке, напечатанные в Галиции, позже политические брошюры, изданные в Женеве), я стал горячим его поклонником и приверженцем. Осенью 1876 года, незадолго до своего отъезда за границу, он приехал в Одессу с специальной целью лично познакомиться с деятелями Одесской Громады. Живо помню те чувства нетерпеливого ожидания и восторженного любопытства, с какими одесские громадяне, в особенности младшие, тогда еще студенты, готовились к встрече признанного «вождя», на которого возлагалось столько надежд. Я лично всецело разделял эти чувства.

— Какой он «собою»? Как говорит? Как Л. А. Смоленский, наш «батько» и «лидер», или как-нибудь иначе? Какие у него глаза? Что скажет он по тому или другому вопросу? Каковы его ближайшие планы? — и т. д. и т. д.

И когда он наконец явился, мы смотрели на него и слушали его речи с затаенным восторгом, примерно так, как Наталья и Басистов слушали Рудина…

Но всего менее походил М. П. Драгоманов на Рудина, — не походил он и на Л. А. Смоленского… Ни горячих слов, ни жгучих лозунгов, ни пылких речей мы не